Полтора месяца работы измотали Педро. Особенно худо было в первые дни. В любую погоду плестись за рабочими вверх-вниз по холму, руки в земле, черные от грязи ногти, пестицидная пыль, от которой кашель и синусит, подушечки пальцев так засажены занозами, что нет смысла доставать их. Жизнь в коллективе. Сальные шуточки. Его вялое сопротивление. Ребята говорили, что у него нет чувства юмора. Чего ты не смеешься, Питер, это же хохма. Он опускал руки, сжимая журнал, смотрел в землю позади остальных. Тогда-то он и начал в обеденные перерывы собирать коробочки эвкалипта. Брал похожие по размеру, делал отверстия в верхней части. И говорил себе: лучше быть кустарем, чем батраком.
В довершение ко всему в конце первого месяца у него украли зарплату. Он бережно спрятал купюры на дно рюкзака в каморке, где Асторга без стеснения мастурбировал, угрожая обрызгать того, кто будет подглядывать или болтать. Да расслабься. Всем плевать, говорил ему лесоруб Хуан Карлос. Чего ты себя накручиваешь? В тот вечер, не обнаружив пачки голубых бумажек, свернутых в трубочку и спрятанных в чистые носки, Педро пошел наверх по холму, не разбирая дороги. Сел на сосновый пень и постарался не заплакать, но не смог.
Мир словно остановился. Хотя жизни в этих местах оставалось немного, тихими их было не назвать. Поляны, усеянные ветвями и щепой, пыль, металлические тросы, залитые потом глаза, крюки, примитивная живность, увядшие растения, кольцевые пилы, ритмичные и прерывистые стоны дерева, сложенного в гробы, опилки и не до конца проснувшиеся люди, отрезанные пальцы в приветственном жесте, окровавленные руки на лишайниках и зелень мха, которая не разрастается пышно, но иногда проступает в углах зеркал и ванных комнат. Как будто это лесу попали в голову камнем.
Педро стал прихрамывать после того случая. Но спустя неделю он снова поднимался с бригадой на холм в поту и с топором на плече. Насвистывал. Отпускал шуточки и смеялся.
Со временем к любой работе привыкаешь. Тело приспособилось к тяжелым будням, руки и спина наращивали мышцы с каждым ударом топора. Педро привык к хохмам товарищей. Уже не реагировал, когда кто-то приколачивал его ботинки к доске в обеденный перерыв. Слышал смех вокруг и подставлял всего себя порывам ветра, который уносил лесную жару, раскачивал ветви сосен и эвкалиптов и давал свежие тени.
— Гриб
Джованна говорила размеренно, профессорским тоном перед полусотней слушателей. Маленькая аудитория была переполнена, чередование слайдов задавало ритм доклада. Эти лекции по специальности она должна читать весь год в разных университетах страны в качестве компенсации государству за грант на обучение за границей. Джованна такие доклады ненавидела: каждый раз в ней просыпался школьный страх выходить к доске. Хотя во взрослой жизни научная деятельность заставила ее привыкнуть к выступлениям, они по-прежнему казались ей неприятным и скучным занятием, к которому она подходила скорее автоматически, как будто выполняя неприятную обязанность.
Впрочем, научная работа позволяла ей время от времени возвращаться в Консепсьон. Видеться с родными, друзьями. Механически отвечать на вопросы коллег об исследовании для ее будущей книги[4]. Объяснять родителям, что ей хорошо одной. Что у нее случались романы, но ничего серьезного. Англичане ужасные зануды, мама. Они только и умеют, что пить и разговаривать о работе.
— Терапевтическое применение этого гриба прослеживается на протяжении нескольких тысячелетий в классической китайской медицине, где он назывался линчжи и использовался в основном для снятия усталости, лечения астмы и заболеваний печени.