Не всем его товарищам так везло. Об этом напоминал шрам на подбородке Хуана Карлоса. Или Хосе — Кошачья Лапка, который потерял верхние фаланги на левой руке и теперь мог пользоваться ей, только чтобы удерживать журнал. Пила — дело серьезное. Старики, как Педро, относились к ней с уважением. Гребаные лезвия, говорил он Хуану Карлосу. Чертовы зубья. Смотрел, как молодой Карраско работает пилой, и думал о временах топоров, когда пальцев не лишались с такой легкостью, а деревья могли внимательно наблюдать за собственным вскрытием.
Позже, сидя с Хуаном Карлосом в грузовике, Педро опять вспоминал прошлое: свой кусок земли, а не эта бестолковая поденщина. Он смотрел на валочные машины. Огромные стрелы на колесах, управляемые одним оператором, способны повалить и очистить от веток десятки гектаров леса в день. Его бригаде нужно на это пять смен. Что тут поделаешь? Педро кашлял. Слушал, как хозяева лесхоза с восторгом сообщали о новых закупках техники, не стесняясь рабочих, которых из-за этого собирались уволить. Время от времени он представлял, как господин Джон Дир, сидя за письменным столом, открывает ящичек, где хранится бутылка ликера и сигары, которые он курит под джаз. Иногда Педро застывал, наблюдая, как харвестер без усилия вырывает из земли эвкалипт, сдирает с него кору и штабелирует, чтобы всё вокруг отдавало привкусом сухой земли в горле, местные спивались по подворотням, почва высыхала под невыспавшимися трудягами, которые ходят взад-вперед, натыкаясь друг на друга, все в занозах, руки изрезаны циркулярными пилами, многоленточными цир-ку-ляр-ка-ми, а дети рабочих тем временем старательно выводят в тетрадочках первые слова: ко-за, ро-за, ма-ма, ку-пи суш-ку, о-зе-ро вы-сох-ло.
Педро работал, как будто кашля не было. Пропускал его звук мимо ушей, заглушая ревом бензопилы. Кашель можно не замечать какое-то время, но в конце концов это как отсрочка платежа. Кашель усилился, и все это заметили. Ты бы проверился, Марамбио, говорил иногда Хуан Карлос. Перхаешь, как подыхающий пес.
На обед Педро уходил в лес, подальше от остальных. Искал удобный пень или тенистое местечко. Пожухлые, охряные, шелестящие под ногами листья. Нелегко было спрятаться здесь от солнца: жар словно поднимался от земли. В этот час лес суров, люди его раздражают. Не уходи, старина, поешь с нами, говорил Хуан Карлос. Но Педро его не слушал.
Пока ел, решал судоку. Он уже почти закончил сложный уровень и гордился собой. Думал, каково было изобрести такую игру. Представлял скучающего японца, который смотрит в окно офиса и рисует квадратики и цифры на запотевшем от дождя стекле[6]. Прикидывал, смог бы придумать нечто похожее, если бы поставил себе такую цель. Придумать какое-то простое и достойное развлечение, которое разошлось бы по миру, как расходится кругляк-пиловочник. Педро заполнял клеточки, потел, как от лихорадки, салфеткой вытирая пот с лица и рук. Каждая цифра — это дерево, говорил он себе. Нужно найти ему место, и пусть растет. Когда страница заполнена, лес вырубается. Потом следующая страница — снова пустые клеточки.
Но кашель был настойчив, как похоронный агент. После очередной ложки фасоли Педро начал задыхаться. Отложил судоку, поднес ко рту правый кулак. Кровь. Красная слизь с белыми точками на руке. Паника. Пытаясь встать, он опрокинул жестянку с едой, споткнулся и упал ладонями в эвкалиптовые листья и фасолевую похлебку. Покрасневшие глаза. Приступы кашля, рвоты. Он ушел слишком далеко, ничего не поделать. Весь в глине, на четвереньках, он хватал ртом воздух. Запах горячей еды, рвота фасолевым пюре и непереваренной кожицей, сухая пыль застилает глаза, оседает коркой на щеках. Сдавленный крик, никем не услышанный.
Тело обнаружили уже со слабыми признаками жизни. Когда Патрисио пришел в больницу, отец был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких.
Патрисио одеревенел. Он стоял у больничной койки, ничего не слыша, пристально глядя на тонкую и прозрачную пластиковую трубку, которая была вставлена в рот отца. Врач что-то говорил за спиной, медсестра держала Патрисио за правое плечо, но он этого не чувствовал. В этот момент его тело было непроницаемо для внешних стимулов, и слова тонули, как брошенные в пруд монеты. Он неотрывно смотрел в лицо Педро, на простыню, укрывавшую его от груди до ног. Патрисио просидел рядом с отцом четыре часа. Безразлично смотрел в телевизор. Звук аппарата ИВЛ угнетал. Как и полные влаги трубки, капли крови, свежее и ненастоящее дыхание. Стерилизация палаты по часам. На экране всё подряд, утреннее шоу, музыкальные клипы, новости о вспышке скарлатины в Барселоне, теракт во Франции, беспорядки в центре Сантьяго и предупреждение о возможных лесных пожарах, которые время от времени тревожили сон детей эвкалиптов, таких же бледных и обезвоженных, как Педро и еще четверо пострадавших в тот злосчастный день, тоже интубированных, в соседних палатах, где дети умоляли их не засыпать навсегда.