С Марией они говорили всё время, на любые темы, о новостях, гороскопах, отец заболел в Ла-Калере, один, друзья Пато, эти мухи, корпоративный чемпионат по футболу, поосторожней с коленкой, дорогой, она у тебя еще самбу танцует, да, Мария, да, завтра, куколка, о безработице, о профсоюзах, о мерзавцах из страховой, о еноте, которого убили копы, да, еще одного, как, опять? взрослый? щенок совсем, ох, Мария, он делал ей бусы, которые она носила как браслеты, они вместе ужинали перед телевизором, она ждала его за накрытым столом, когда он выходил из душа, оба голодные, давай скорее, приглашающе хлопала по стулу, потом пониже голой спины, Мария, ее раскрасневшиеся щеки, когда дети засыпали и лай собак заглушал их возню, можно было дать себе волю, осторожно с тумбочкой, малыш, не переверни, Мария курила, она всегда курила в постели, а он смеялся над анекдотами и историями, которые смешили только его, почти все про отца, все глупые, как однажды тот пытался скрыться от копов верхом, полная луна, он пьяный, огни патрульной машины преследуют его по лесу, и конь перепрыгивает через овраг шириной в несколько метров, или как, когда он не уступил дорогу после знака, автоинспектор обнаружил две открытые бутылки граппы на переднем сиденье рядом с водителем, Педро смеялся, а Мария медленно курила, глядя в окно, слушая затихающих собак, которые наконец засыпали, как и дети.
А потом она заболела.
Наверное, тому были причины, но кто знает. Может, потому что они начали покупать продукты в городе, потому что лесхоз опрыскивал посадки рядом с домом, потому что урожая не хватало, потому что огород высох, потому что им пришлось продать часть земли, потому что куры были вялые и плохо неслись, потому что вода была отравленной, потому что детям нужны были тетради, и ручки, и учебники, малыш, потому что лучше мы займемся диабетом Катиты, потому что Пато не захочет видеть меня такой, лучше ухаживай за моими пчелами, потому что ты знаешь, как это бывает, оно тебя схватило и не отпускает, и всё так быстро, что нет времени что-либо спланировать, подготовить тело и душу к тому, чтобы проститься и чтобы потом одному снова таскать бревна, которые давят на плечи, как гробы, и глубоко занозят, потому что воздух иногда становится слишком плотным, а ночи — слишком длинными.
— Что рисует моя принцесса? — спросил Педро, заглядывая через плечо дочери.
— Это мы, — ответила она, ткнув указательным пальцем в три фигуры на тетрадном листе. — Это я, это ты, а это Патрушка.
Рисунок был сделан фломастером и изображал трех человечков с телами из палочек, большими головами и выразительными лицами. У правого — волосы дыбом, пальцы рук растопырены, язык наружу и зрачки в форме крестиков. У среднего из задней части головы рос странный цветок, который достигал края листа. У левого глаза были закрыты, он спал глубоким сном.
— Как красиво, малышка, — сказал ей Педро, поцеловав в лоб на прощание.
— Дарю, — ответила Каталина, вырывая из тетради листок, который отец сунул в рюкзак.
Они свернулись калачиком на левом боку. Снаружи тихо падал дождь. Если внимательно прислушиваться, его было слышно. Если говорить, то нет. Джованна подвинулась к Андреа, обняла ее и наивно спросила:
— Интересно, можно ли рассмотреть человека под микроскопом?
— В смысле?
— Целого человека. Представляешь, увидеть, как все его клетки одновременно двигаются?
Несколько секунд они молчали. Джованна закрыла глаза. Прислушалась к шуму дождя. Однажды ночью она призналась кому-то, что в такие моменты чувствует, как мысли отделяются от нее. Это было одно из ее любимых ощущений.
— Не знаю. Может, огромная линза и справилась бы, — ответила Андреа.
— Правда?
— Не понимаю, к чему это ты?
Обе говорили медленно, кожа под футболками горела. Джованна гладила лоб Андреа. Открывала и закрывала глаза на каждый звук. Говорить означало не спать. Скоро они заснут, но спешки нет. Слова звучали лениво, небрежно. Она сосредоточилась на своем пульсе, дождь будил сонные мысли.
— Хочу кое о чем тебя спросить, — сказала Джованна.
— О чем?
— Что ты чувствуешь?
— Сейчас?
— Да.
— Дождь. Твой голос на моей шее.
— А еще?
— Тепло в животе. Твою ладонь на моей груди. Твое колено касается моего бедра. Твой нос на моем затылке. Твое дыхание.
— А еще? — спросила Джованна, вытягиваясь рядом.
— Почему ты спрашиваешь?
— Хочу кое-что узнать.
Слова расстилались между ними, как мох.
— Что?
Джованна повернулась и пристально на нее посмотрела.
— Чувствуешь ли ты свою кожу.
С Марией Педро был другим. Его радость ушла вместе с ней, говорили знакомые. Ему было всё равно. У него росли дети, и пальцы были целы, так что, кроме легкой хромоты на левую ногу, ничего не мешало телу работать.