Он открыл ящик стола, достал бумажный свиток и разгладил его. Круги и линии, накладывающиеся друг на друга, стрелки, пометки, сделанные его собственным паучьим почерком. Это была копия огромного полотна, написанного тушью на стене. Работа всей его жизни: карта, которую он составлял тридцать пять лет. Карта мира по ту сторону орсина.
Время поджимало. Он забросил свои эксперименты, уже начал было опасаться, что поиски другра закончатся полным провалом. Но тут после стольких лет глифик обнаружил мальчика, и Генри Бергаст понял, что этот ребенок будет полезен – более чем полезен: он поможет ему, слабому и жалкому Генри Бергасту, осуществить задуманную цель.
Рассмотрев копию карты, он свернул ее, положил в ящик и запер его.
– Бэйли, – позвал он властным тоном.
Появился слуга с бесстрастным вытянутым лицом и блестящими умными глазами.
– Да, сэр?
– Наши недавние гости, новые мальчики. Вы знаете их в лицо?
– Да, сэр.
Не вставая с кресла, Бергаст повернулся и посмотрел на собственное отражение в окне. Глаза его скрывала темнота.
– Приведите их ко мне, – сказало отражение.
Создание было бледным, безволосым, с длинными зубами, острыми, как кинжал. Оно стояло в открытой двери совершенно неподвижно, словно глиняная фигурка. Двигались только его глаза, разглядывавшие что-то в окутавшем Уоппинг ночном тумане.
Ноги его были босы, но в трущобах, где на улицах часто валялись полураздетые тела, а живых людей часто принимали за мертвых, это не казалось чем-то примечательным. Поношенные брюки из грубой ткани, рубашка без воротника и серое, забрызганное грязью джентльменское пальто делали его похожим на любого бедолагу, переживающего трудные времена. Рот странного существа терялся во тьме, терялся полностью; однако от него исходила аура абсолютного спокойствия, никак не соответствующая образу падшего или обездоленного. Он ни в чем не нуждался. Позади повисла на петлях сломанная дверь; из-за стула наполовину виднелись треснувшие очки в проволочной оправе и вытянутая рука Рэтклиффа Фэнга, кровь которого черным воском застыла на полу.
Лич уже собирался уйти, но остановился, чтобы поднять упавшую с головы трупа старую потрепанную шляпу-котелок. Повертев ее с жуткой деликатностью, будто в задумчивости, он уверенно надел ее на голову, вышел в туманную ночь и повернул на север. Несмотря на туман, он шагал по грязи и канавам нечистот быстро и решительно, время от времени останавливаясь и плавно пригибаясь, чтобы понюхать воздух, а затем снова выпрямлялся и шел дальше. Все это время он пытался что-то вспомнить, что-то важное, но не мог.
Воздух изменился; лич достиг шумной темноты Хай-стрит в Уайтчепеле. Здесь сливались и смешивались различные запахи: вонь немытых тел, гниющей пищи, шкур животных и экскрементов. Существу пришлось поднять лицо и медленно повертеться, принюхиваясь; но в конце концов лич почуял его – поднимающийся, как взметнувшаяся над оркестром высокая нота, – запах того, кого послали его найти. Повернув на восток, лич проскользнул между запряженных лошадьми экипажей и прохожих, в тумане напоминающих призраков.
Над дверями пабов висели древние засаленные фонари, едва освещавшие улицу, и лич скользил в темноте подобно струйке дыма. На дальней стороне Коммершиал-стрит он свернул на север и двинулся по глубокому переулку с арками и обшарпанными кирпичными стенами, прокладывая путь мимо спящих в дверных проемах нищих.
Потом лич свернул на восток, затем на север, прошел по проходам, переулкам, аллеям и через дворы и наконец остановился в клубах медленно дрейфующего тумана. В дверной арке спал какой-то человек, который, увидев его, раздраженно поднял локти; лич, не задумываясь, уперся одной рукой в его лоб, а ногтем другой плавно провел по его горлу. Рубашка парня расцвела красным; он вздрогнул, откинул голову и замер.
На другой стороне переулка, едва различимая в тумане, открылась дверь. На ступени перед ней вышли две женщины; они разговаривали с третьей, оставшейся внутри. Леди пониже ростом была одета в черное, а ее лицо закрывала вуаль; более высокая, в плаще из непромокаемой ткани, с грозным видом устремила взгляд в туман.
Лич снова скрылся в тени.
Пятнадцать минут спустя сквозь приглушающий звуки туман Элис Куик услышала, как по булыжникам стучат ее собственные сапоги: печальный, мрачный звук, словно на крышке гроба только что умершего человека ставят отметку мелом. Она напряглась, силясь разобрать хоть что-нибудь еще. Что-то тревожило ее, вызывало беспокойство. Миссис Харрогейт шагала рядом, склонив голову и погрузившись в раздумья. В ее саквояже лежали два тяжелых ключа, но беспокоили ее вовсе не они. Через каждые несколько шагов Элис оглядывалась через плечо, волосы на затылке у нее встали дыбом.
Что-то преследовало их.
