Ночь перед заплывом все проводят по-разному, но это редко происходит в шумной компании. Чаще всего пловец предпочитает провести это время с семьей, или побыть одному. Концентрация в это время предельная. Не хочется никому звонить, не хочется разговаривать, обсуждать, планировать — все, что нужно было сказать, уже сказано. Не хочется есть, но нужно себя заставлять. Не хочется спать, но знаешь, что нужно. Настрой абсолютный — впереди есть только одна задача, и ее нужно выполнить.
И вот с таким настроем ты выходишь утром, одетый в гидрокостюм, размявшийся, нацеленный только на победу — и тебе за пятнадцать минут до старта сообщают, что заплыва не будет. Изменилась погода. Задул «плохой» марокканский Levante. Попробуем завтра, без уверенности сказала нам Мария. Есть еще завтра. Завтра — последний день.
Описать, что творится в душе в такие минуты, совершенно невозможно. Ощущение, будто из-под тебя выдернули почву. Первый час я просто сидел на краю кровати в гостиничном номере, и пережидал колоссальный приступ злобы неизвестно на кого. Потом на тебя обрушивается полная апатия. Ничего не хочется делать, ничего вообще уже не хочется. А надо вставать и заставлять себя снова делать все то же самое, что ты делал все эти дни — сушить гидрокостюм, смешивать питание на завтра, заново настраиваться, заново заставлять себя есть, хотя не хочется, и спать, хотя это совершенно невозможно. И в голове только одна мысль — «завтра последний шанс». Если мы не плывем завтра, усилия всего последнего года будут напрасными.
Вот тогда я и понял, что значит «перегореть до старта». Так люди и перегорают, так им и сбивают настрой. Настрой — очень серьезная штука, я это хорошо понял на Гибралтаре. И именно невозможность настроиться на определенное время делает Гибралтар таким сложным заплывом.
Мне все-таки удалось поспать в ту ночь часа четыре. Проснувшись, я первым делом кинулся к телефону. В нашей рассылке ждало короткое сообщение от Марии: «Есть семичасовое погодное окно. Будьте на набережной к 12 дня». Прочитав его, я аж взвился в воздух, и от восторга начал боксировать с тенью. Казалось бы, тяжелейшее испытание впереди, а радость была совершенно запредельная.
12 сентября, в 13 часов 32 минуты, мы попрыгали с катера в холодную воду Гибралтарского пролива, доплыли до испанского берега и коснулись рукой прибрежной скалы. Заревела сирена. Заплыв начался. Мы взяли старт по направлению к Африке. Нашей целью была крайняя точка марокканского берега — Пунта Тирес. До нее было 16 километров морской воды (и, кстати, больше километра глубины).
По условиям заплыва первый час нам нужно было идти на максимальной скорости, не меньше 3,5 километров в час. Это связано с тем, что самое сильное течение — у берегов Испании, из Атлантики в Средиземное море, и нужно из него выплыть. Если ему поддаться, то унесет мимо крайней точки Пунта Тирес, и 16 километров заплыва превратятся в 25. Течение там настолько сильное, что, когда останавливаешься возле лодки, чтобы выпить изотоник, тебя сносит мимо лодки, как на эскалаторе.
Как и было согласовано, мы выстроились алмазом, и я взял максимальную скорость. И уже минут через двадцать почувствовал, что что-то идет не так. Оглянувшись, я увидел, что Хоаким, который должен был держаться у меня в ногах, отстал метров на десять. Мы остановились и подождали. Ситуация повторилась еще раз через десять минут, потом еще. Я чувствовал, что плыву очень медленно. Мария на лодке усиленно нас подгоняла — стоять на месте было нельзя. Ситуация была критическая.
На 42 минуте заплыва Хоаким сдался. Его вытащили на лодку. Он выглядел очень плохо. Уверен, что физически он был готов к заплыву. С ним сыграл предательскую шутку перенос заплыва на один день. Хоаким потерял настрой и просто перегорел. Он так и сидел на маленькой лодке до конца заплыва, помогая Марии давать нам еду и питье. На большой лодке все это время ждала его жена.
Теперь алмазное построение теряло всякий смысл. Мы выстроились в ряд и взяли максимальную скорость. Заплыв пошел.
