Скоблин хмыкнул, и нижняя губа у него оттопырилась, отчего лицо его приняло неприязненное выражение. И вообще, во всем его облике, в непослушных, хотя и не пышных русых волосах, в какой-то деревянной механичности походки, в постоянно сдвинутых темных прямых бровях, даже в его носе — прямом и неплохой формы, но с упрямо раздутыми ноздрями, виделось что-то агрессивное: нетерпимость и вызов. Впечатление это еще более усиливалось выражением глаз — темно-карих, смотрящих в упор, оценивающе и как бы осуждающе.
Скоблин так и не удостоил Гогу ответом. Некоторое время они шли молча, недовольные друг другом. Скоблину Гога казался обывателем, лишенным высших интересов, погруженным в свои мелочные, повседневные заботы, в свой будничный мирок, человеком ограниченным и заурядным, с которым вряд ли стоит сближаться, потому что нет общей цели. А цель, которой были посвящены все помыслы Олега Скоблина, заключалась в спасении России от большевизма. Привезенный родителями в Шанхай из Владивостока шестилетним мальчиком, выросший в городе, где было так мало русского, окончивший английскую школу, но ни на йоту не воспринявший — не в пример многим другим — английского духа, привычек и обычаев, он мыслями и сердцем находился по-прежнему в России, где, как он считал, продолжалась борьба, хотя в каких-то иных формах, с безбожной властью, состоящей в основном из инородцев и евреев. Он и себя готовил к борьбе, закалялся физически и духовно, хотя не представлял ясно, когда и каким образом вступит в эту борьбу.
Гоге Скоблин тоже не понравился. Неприятны были его манера говорить и держаться, колючая, априорно-непримиримая, какие-то не высказанные словами, но явственно ощущаемые претензии на знание абсолютной истины, обладание рецептами от всех зол и бед и, к тому же, плохо скрываемая нетерпимость к людям иной национальности. К этому Гога всегда был особенно чувствителен. Неприятна была в Скоблине и подчеркнутая небрежность в одежде, словно какой-то вызов, адресованный именно людям типа Гоги. И вместе с тем не могла не импонировать внутренняя сила Скоблина, его целеустремленность, явное умение отринуть второстепенное и сосредоточиться на главном. Сам Гога не чувствовал в себе сил для подобного образа жизни. Ему было далеко не безразлично, как он выглядит внешне, он любил хорошо одеться, вкусно поесть, ему хотелось нравиться, и он с нетерпением ждал часа, когда познает близость женщины. Все это он, однако, считал, по высшему счету, проявлением слабости духа, недостаточной твердости воли, и потому Скоблин возвышался в его глазах. Он его не любил, но уважал. Вот человек, считал Гога, который не задумываясь отдаст жизнь за идею. А только такие и достигают вершин.
И все же, утешил себя Гога, время у него есть.
Человеком иного рода был другой студент, с которым познакомился и общался Гога, — Александр Варенцов. Высокий, круглолицый, с коротким детским носиком, пышной ярко-рыжей шевелюрой, близорукими синими глазами и развинченной походкой, он выглядел неуклюжим, но был хорошим спортсменом. Он тяготел к Гоге, в котором ему импонировали начитанность и умение хорошо держаться — признак воспитания, полученного в семье, — качеств, которых самому Варенцову не хватало. И он был достаточно умен, чтоб это сознавать.
Гога чувствовал симпатию к Варенцову за его бесхитростность, чистосердечие и доброту. Гога с грустью вспоминал, как ухватился за Шуру монах, ведавший в университете спортом, когда узнал, что Варенцов в Тянцзине, где он окончил колледж, играл за команду первой лиги, а Тянцзин славился по всему Китаю своими футболистами. Сам Гога никакими спортивными достижениями похвастаться не мог.
Так, бескорыстно завидуя друг другу, Гога и Варенцов находили удовольствие во взаимном общении. Но все же тесной дружбы между ними не возникало, у них было мало общего. Дело в том, что Варенцов, как и Скоблин, никогда не жил в Харбине, что Гоге казалось просто невероятным, ведь у него самого все теснейшим образом сплеталось с Харбином. И потому Варенцов оставался для него каким-то полуиностранцем.
Еще десятка два русских студентов учились на других факультетах, общих лекций с ними не было, да и очевидных точек соприкосновения — тоже. Обращались они друг к другу на «вы», к фамилии прибавляли слово «коллега», что звучало искусственно, хотя Гога знал, что в дореволюционной России существовало такое обращение между студентами.
