Когда поднимались по мраморной ярко освещенной лестнице, Гогу охватило чувство ожидания чего-то необычного, запретного. Сверху доносилось громыхание джаза, причем, как всегда на расстоянии, сильнее всего слышалось уханье барабана, звон медных тарелок и, моментами, резкий фальцет трубы.
В огромном продолговатом зале царил полумрак, горели только несколько бра. Лишь в дальнем конце зала, прямо против входа был ярко освещен помост для оркестра, состоявшего из двенадцати филиппинцев — приземистых, круглолицых, с разделенными на пробор жирно поблескивающими волосами и непременным коком. В своих светло-серых смокингах с черными атласными лацканами и черных брюках они выглядели элегантно, а играли очень хорошо. Это был знаменитый на весь Дальний Восток оркестр Фернандо Рамиреса. В центре зала, тесно уставленного столиками, оставалось свободное пространство, вдоль него, сбоку, сидели платные партнерши для танцев. Такого количества красивых китаянок Гога еще не видел. В своих изящных, плотно облегающих тонкие станы национальных платьях-халатах из дорогих шелковых тканей, с разрезами, намного выше колен, открывающими стройные ноги в ажурных чулках, они были грациозны, изысканны и казались Гоге какими-то нереальными существами. Держались они безукоризненно, легкой улыбкой или наклоном головы отвечали на приглашение, вставали и шли танцевать, после чего с достоинством возвращались на свои места. Публика состояла почти исключительно из китайцев — солидных, одетых в европейские костюмы и тоже державшихся джентльменами.
Вообще чем дольше находился Гога в зале, тем больше убеждался, что все здесь вполне благопристойно и даже выступление танцовщиц, исполнявших эстрадные танцы и гавайскую хулу-хулу[3], не развеяло этого впечатления. «Так это и есть — кабаре? — думал Гога даже с некоторым разочарованием. — Что же здесь т а к о г о? Ну дансинг-герлс, ну выступают полуголые танцовщицы… Так ведь в Харбине в «Фантазии», как слышал Гога, выступления еще чище.
Вряд ли мама имела бы что-нибудь против, узнав, какая здесь обстановка. Это, с одной стороны, радовало Гогу: необходимость превращалась в добродетель, но, с другой стороны, было даже обидно: рискнул, разбежался, бултых с головой в омут, а там, оказывается, совсем мелко и вода теплая.
Оркестр играл беспрерывно, и компания все время танцевала. Дамой Гоги была старшая из сестер Игнатьевых, Зоя, с первого взгляда показавшаяся ему менее красивой, чем младшая Клава, но все же очень привлекательная: высокая, длинноногая, с ослепительным оскалом крупных, как у брата, зубов, хорошо оттенявшихся смуглой кожей, делавшей ее похожей на латиноамериканку. Кока подмигивал ему: «Не теряй, мол, времени!» — но Гога не чувствовал себя в состоянии ухаживать за ней, — ведь тут же сидел ее брат, — да и была она на несколько лет старше Гоги. Все усилия его сводились к тому, чтоб не наступить ей на ногу во время танца и развлекать какой ни на есть беседой. Первое ему удавалось, второе — меньше, но в целом вечер прошел приятно.
— «Закон един и обязателен для всех, равным образом и для самих законодателей.
— Закон обратной силы не имеет.
— Никто не может отговариваться незнанием законов.
— Человек, представленный в суд, считается невиновным, пока обвинение не докажет обратного».
— Таковы, господа, некоторые основные положения, на которых зиждется правовая структура современного цивилизованного общества.
Высокий монах средних лет сделал паузу, как бы спрашивая, не имеет ли кто-нибудь возражений. Несколько задержавшись проницательным взглядом карих глаз на Гоге, который был единственным европейцем среди слушавших, он продолжал:
— Сегодня мы остановимся на первом из упомянутых положений.
Голос лектора звучал ровно и уверенно, слова он выговаривал отчетливо, делая смысловой акцент на терминах и тем как бы вдавливая их в сознание студентов. Гога не без напряжения следил за плавно текущей речью, вслушивался в эти безупречно сконструированные фразы, и, может быть, потому, что хорошо их понимал, они казались ему особенно стройными.
Все было так непривычно: и этот изысканный французский язык, и эти сосредоточенные, серьезные лица студентов-китайцев, и эта сдержанно-ироническая улыбка человека в черной сутане в те редкие моменты, когда он уместной, как бы только чуть обозначенной шуткой разряжал монотонность лекции и тем давал понять слушателям, что они не бессловесная масса, а равноправные участники серьезного и содержательного разговора.
Как непохоже это было на гимназию по общей атмосфере, по настроению и всей обстановке в целом и каким наивным казался сейчас Гога себе, когда гордился тем, что стал десятиклассником, почти взрослым, почти ровней учителям. Что за нелепость!
