У Коки оказалось много знакомых, и вскоре они с Гогой уже сидели за столиком в небольшой компании. Эти молодые люди и девушки хорошо знали друг друга, держались непринужденно, перебрасывались шутками, ссылались в разговоре на какие-то имена и обстоятельства, ничего не говорившие Гоге, и потому смысл беседы он не понимал и участия в ней не принимал. Но скучно ему не было. Просто хотелось поскорее проникнуть в этот пока еще чужой ему мир, скорее стать в нем своим.
На легкой эстраде беспрерывно гремел малочисленный, но шумный джаз, исполнявший местные шлягеры, все усиленно танцевали, особенно Кока, не пропускавший ни одного танца. Ни одной из модных в Шанхае джазовых мелодий Гога не знал, и это казалось ему немалым упущением. В Харбине на вечерах и балах играли все больше фокстроты и блюзы на мелодии песенок Петра Лещенко, которого Гога терпеть не мог, или из кинофильмов, в Шанхае уже, видимо, позабытых.
Да и танцевали здесь по-другому. Гога вынужден был признать, более изящно и современно. В общем, Гога с грустью убеждался, что пока он — провинциал и ему предстоит немало работать над собой, чтоб избавиться от своего тусклого облика. Он уже начинал злиться на Коку, который, словно забыв о его существовании, порхал от столика к столику. С одним он пропускал по стаканчику какого-нибудь напитка, с другим обменивался шутливыми репликами, третьих непринужденно похлопывал по плечу, а с их спутницами танцевал. Гога тоже протанцевал два раза, но, хотя в Харбине он считался неплохим танцором, здесь чувствовал себя так неуверенно, что удовольствия от танца не получил, хотя партнерша была хорошенькая, шла в танце легко и явно ему благоволила. Он раздумывал, удобно ли будет пригласить ее еще раз, — ведь все-таки за столом у нее сидел кавалер, но тут Кока издали поманил его пальцем.
— Давай прощайся! — проговорил он вполголоса, когда Гога приблизился к нему. Глаза у Коки возбужденно блестели. На лице было выражение, как у человека, который приготовил какой-то сюрприз.
— Почему так рано? — удивился Гога. — Еще только двенадцать.
— Едем в «Парамаунт»! — выложил свой сюрприз Кока.
— То есть как? — приятно удивился Гога, немного робея в то же время.
— Вот так! Нас пригласили.
— Кто? — еще больше удивился Гога.
— Сережка Игнатьев. Он с сестрами… Знаешь какие? — И Кока заговорщицки подмигнул. — Они нас в машине ждут. В общем, плати по счету и выходи.
С этими словами Кока удалился. Гога с минуту стоял оторопелый. «Какой Сережка Игнатьев, какие сестры? Почему он приглашает меня, Гогу Горделова, которого никогда в глаза не видел, да еще в «Парамаунт»? Что за машина ждет?» — старался разобраться Гога.
Ну, скажем, о Сергее Игнатьеве он слышал от Коки — это его здешний приятель, говорит, очень славный малый. Сестры могут быть у любого человека, могут они быть и у Игнатьева. Хорошенькие? Тем лучше. Машина? Ну, это вопрос второстепенный. Чья-то машина, может быть, даже такси. Но все-таки я-то зачем им нужен, ведь никто из них меня не знает?
Однако раздумывать долго времени не было, да и не так уж важны все эти детали. Его ждет компания, судя по словам Коки, — приятная. Надо идти. Вот только хватит ли денег? У Коки — он знал — в кармане три доллара, у него самого — пять, из которых надо еще рассчитаться за выпитое здесь. Впрочем, брали они оранжад, это стоит недорого.
Попрощавшись с компанией, Гога вышел на улицу. У подъезда стояли несколько машин. Из темно-красного вместительного «доджа», ненового выпуска, ему посигналили, потом высунулась чья-то рука и помахала. Гога подошел, и задняя дверь открылась. Смуглый человек лет тридцати слегка улыбнулся, сверкнув крупными белыми зубами, и сделал приглашающий жест. Рядом с ним сидела эффектная блондинка, явно стремившаяся походить на какую-то голливудскую кинозвезду, что ей, по-видимому, и удавалось: платинового оттенка крашеные волосы, пышные формы, достаточно открытое платье. Сзади расположились Кока и сестры хозяина машины. Какое-то сходство девушек с братом улавливалось, хотя обе были намного лучше его наружностью, особенно младшая. К ней-то и пристроился Кока.
— Разрешите представить моего двоюродного брата, — произнес Кока торжественно и почему-то по-английски. «Наверное, эта впереди — иностранка», — подумал Гога без удовольствия, потому что в таком случае предстояло весь вечер говорить по-английски, а он еще не чувствовал себя вполне свободно в этом языке.
Сестры Игнатьевы мило улыбнулись и потеснились, насколько было возможно, чтоб дать Гоге место, а сидевшая впереди блондинка полуобернулась и кивнула.
— Ну что ж, в «Парамаунт»? — тоже полуобернувшись, спросил Игнатьев, переходя на русский.
— Как прикажут дамы, — совершенно светским тоном, будто таким и говорил всю жизнь, отозвался Кока.
— Да, да, — закивали обе сестры. Блондинка все молчала.
