А теперь он — студент французского университета в Шанхае, одном из крупнейших городов мира, слушает лекцию монаха-иезуита, рядом сидит бирманец, чуть дальше — уроженец Явы, студенты-кантонцы объясняются с другими китайскими студентами по-английски или по-французски, потому что гуандунского диалекта никто не понимает. С расположенного по соседству стадиона доносится мощный рев многих тысяч голосов… Это команда «Тун-хва», кумир местных любителей футбола, играет с итальянскими моряками. Чудеса да и только! Все-таки как хорошо, что он приехал сюда учиться. Разве увидел бы он в Харбине все то, что успел за первый месяц своей жизни здесь?
И в эти минуты, из его шанхайского великолепия, Харбин показался Гоге провинциальным родственником, — добрым и милым, но неуклюжим и пресноватым. И Гоге стало жаль товарищей, оставшихся в Харбине. Как странно все же: столько лет встречались каждый день, жили общими интересами, вместе радовались, вместе тужили, а пришел день — и рассыпалась эта общность, и выходит, ничто их не объединяло, кроме совместного ученья? Ведь Гога даже не знает толком, кто что собирается делать, кто будет учиться дальше, а кто работать. Неужели так непрочны человеческие связи? А Катя?.. Он даже не условился с ней о переписке и еще ни разу не взглянул здесь, в Шанхае, на ее фото. Как-то нехорошо получается. Кстати, где карточка, куда он ее положил? Кажется в портмоне, которое ему на прощанье подарила Лена. Гога полез в карман, стараясь, чтобы лектор не заметил. На него доверчиво, чуть исподлобья — неотразимая для Гоги Катина манера — смотрела девочка, еще недавно казавшаяся ему такой прелестной… Гога вспомнил, как они вместе возвращались из церкви в день причастия, он купил ей букетик фиалок, и она, по своей привычке посмотрев ему прямо в глаза, вспыхнула от смущения и еле внятно выговорила: «Спасибо, Гога!» — и слова эти прозвучали для него небесной музыкой. Какой счастливый шел он тогда домой, не шел, а парил, не чувствуя собственных шагов. Куда это делось? Неужели бесследно растворилось в этой новой, совсем еще непонятной жизни его чувство? Да и была ли в нем любовь к Кате? Гоге стало грустно, будто его обманул близкий человек. Желая вернуть себе прежние ощущения, он снова взглянул на карточку — украдкой, чтоб не видели соседи, а главное, этот непреклонный монах в своей черной сутане. «Что ж, Катя — очень хорошенькая девочка, это несомненно, — с удовольствием констатировал он, — но… немного простоватая. И потом, что за прическа? Разве так укладывают волосы? И к чему этот бантик на блузке?» Гога представил себе такую Катю на танцах в РСО и досадливо поморщился. Нет, сравнения с элегантными девушками, которых он видел там, ну хотя бы с сестрами Игнатьевыми, она не выдерживала… Гоге показалось, что Катя укоризненно смотрит на него с карточки, и он почувствовал, как его кольнуло в сердце. Да, Катя осталась в Харбине, в его прошлой жизни. Конечно, он никогда не забудет ее, ведь она — первая девочка, которую он поцеловал. Он заставлял себя так думать, но сам сознавал, что это неискренно. Забудет, забудет…
— Мсье Горделов, почему вы не записываете? Он смотрит на вас, — слегка тронув Гогу локтем, прошептал сосед слева, юноша-китаец в синем халате.
Гога очнулся. Лекция закончилась, а он и не заметил. Эх, неудачно получилось. Все писали что-то под диктовку монаха, но сейчас тот сделал паузу и холодно смотрел на Гогу. Поспешно раскрыв тетрадь, Гога присоединился к остальным студентам. Оказывается, монах диктовал список рекомендуемой литературы по своей дисциплине.
После окончания лекций обычно шли небольшой группой. В ту же сторону, что и Гоге, было двум русским студентам Олегу Скоблину и Александру Варенцову, тоже первокурсникам, с политехнического факультета. Гога познакомился с ними раньше, чем с другими, потому что лекции по французскому языку у них были общие.
Олег Скоблин, примерно одного роста с Гогой, года на два старше, с небрежно расчесанными на боковой пробор прямыми волосами, одна прядь которых упрямо падала ему на лоб, никогда в Харбине не бывал и с интересом расспрашивал Гогу об этом городе, главным образом о том, как идет общественная жизнь, какие там существуют русские организации. Гога перечислил некоторые, из тех, что вспомнились первыми, но Скоблина его ответы мало удовлетворили.
— Ты что, сам нигде не состоял? — спросил он.
— Почему нет? В Грузинском обществе.
— Есть и такое? — в голосе Скоблина слышались странные нотки.
— Конечно! Одно из старейших в Харбине.
— Чем же вы занимались? — тут уж звучала откровенная ирония.
— Чем? У нас общежитие, клуб, библиотека… Между прочим, лучшая в Харбине и бесплатная к тому же. Есть спортивная площадка, зимой каток.
— И это все?
— А что ж еще?
— Ну какая же это работа!
Гогу задело за живое, и он спросил довольно резко:
— А какая еще тебе нужна?
