И Гога сказал себе, что будет вратарем. Игроком в поле ему не быть — техника игры ногами вырабатывается с детства. Тот же Шура Варенцов, отвечая на вопрос, когда он начал играть, ответил: «Сколько себя помню». И другие футболисты говорили примерно то же. Как жаль, что в Харбине почти не знали футбола! Послали бы родители Гогу учиться в Тянцзин, в какой-нибудь иностранный колледж — он бы тоже научился играть. А теперь у него выбора нет: или он будет вратарем или никем. Значит, надо стать вратарем. Тут начинать не с нуля. Ведь он прилично играет в волейбол, да и в баскетбол немного играл, знает, как летит мяч, как он отскакивает, как надо его ловить и когда выпрыгивать, чтоб он не пролетел над головой.
Да, говорил себе Гога, он будет тренироваться, он должен стать футболистом, он должен сопричислиться клану мужественных и стойких людей, которые умеют превозмогать и усталость, и боль, и неудачу, умеют продолжать борьбу даже тогда, когда на победу уже не остается никаких надежд, когда противник сильнее тебя по всем статьям.
«Till the bitter end»[7] — говорят англичане. Они не симпатичны Гоге из-за своего высокомерия, ограниченности, эгоизма, но у них есть чему поучиться. Это народ с чувством собственного достоинства. Вот так till the bitter end стояли они на поле Ватерлоо и додержались до подхода Гебхарда Блюхера. И победили. Самого Наполеона победили. Потому что победить может только тот, кто умеет сражаться и в безнадежном положении.
Каждое утро, наскоро позавтракав, Гога заходил за Варенцовым, и они шли на университетское поле тренироваться.
Кроме двух друзей на стадионе всегда находилось еще несколько человек, делились на две команды, и тогда Гоге приходилось играть в поле. Шура Варенцов доброжелательно и терпеливо помогал товарищу осваивать приемы игры. Но все, что у Шуры получалось легко и естественно, у Гоги на первых порах не получалось вовсе или так неуклюже, что иногда хотелось послать все к черту, уйти с поля и больше никогда сюда не возвращаться.
В воротах дело шло куда лучше, хотя именно здесь Шура не мог быть столь полезен Гоге своими советами, так как специфику игры вратаря знал поверхностно. И потому Гоге приходилось самому доходить до тех тонкостей, которые хорошо известны опытным вратарям.
Но настал наконец день, когда Гога вышел на поле не со случайными партнерами — такими же как он самозабвенными, но неквалифицированными энтузиастами, а в составе первой команды университета. Это случилось уже на втором курсе. К тому времени Гога чувствовал себя совсем привычно и в аудиториях, и на спортивном поле, и среди игроков первой команды все у него были знакомые. Он не раз тренировался вместе с ними, и они видели, что он подает надежды. И потому, когда основной вратарь-китаец внезапно заболел, общее мнение свелось к тому, чтоб в ворота поставить Горделова.
Это был незабываемый день. Накануне Гогу вызвал отец Пуасон. Он выдал ему форму, бутсы, вписал его имя в заявочный лист и в свою регистрационную книгу. Гога сделался членом первой команды университета. Теперь предстояло главное — не осрамиться в игре. Матч был не из самых трудных — с китайской командой служащих универсального магазина «Винг-Он», в первенстве стоявшей ниже команды «Авроры», но все же не настолько слабой, чтоб в победе над ней можно было не сомневаться.
Стоял теплый, даже чуть жарковатый день конца марта — сезон заканчивался. Какое блаженство, какую гордость испытал Гога, когда вместе с другими членами команды, сопутствуемый почтительными взглядами зрителей, в большинстве — студентов, выбежал на зеленое поле. На разминке ему били тремя мячами, и он старался отбивать все, ибо знал, что и среди зрителей и среди игроков все же есть сомневающиеся в его способности полноценно заменить основного вратаря — опытного, проверенного игрока.
Пока шла разминка, Гога не волновался — не было времени. Но когда судья свистком подозвал капитанов и товарищи разошлись по своим позициям, оказавшись к нему спиной, Гога почувствовал себя невероятно одиноким в этих больших (они сейчас казались просто огромными!) пустых воротах. Тревога, почти страх, охватили его: хоть бы не осрамиться!
Неподалеку сидели девушки, две из них — сестры придурковатого, но добродушного Фоменко — студента университета. Какой стыд будет, если он пропустит легкий мяч! Гога уже готов был даже на проигрыш, но почетный и чтоб гол ему забили неотразимый. Не дай бог оскандалиться в глазах зрителей! В толпе он заметил группу монахов-лекторов и среди них длинную рыжую бороду ректора. Гога даже зажмурился на мгновение, и у него похолодело внутри при мысли, что команда по его вине потерпит поражение.
