Но этот идол над Гогой власти не имел, и он ощущал себя в Аудиториуме не участником общего психоза, а наблюдателем, заинтересованным, но вполне владеющим собой. Он ценил в хай-алае прежде всего блистательную и очень трудную спортивную игру. Стремительные рывки игроков, поразительный глазомер, сила и точность бросков, изящество движений, динамичность и кошачья грация прыжков — все это являло несравнимо эффектное, необычное зрелище. Да к тому же звучные, экзотические имена игроков: Альберди, Рамос, Арана, Ирригоен, Беррондо. За этими именами чудились выжженные солнцем суровые плоскогорья Кастилии, знойная и яркая Андалузия, лесистая Страна басков — народа, каким-то таинственным образом родственного грузинам.
Но не только это влекло Гогу сюда.
«Вы можете обирать всех этих людей, — мысленно обращался Гога к хозяевам заведения, — помешать вам я не в состоянии, но меня вы не оберете. Я сам использую вас в своих интересах».
Это сознание возвышало Гогу в собственных глазах и было ему очень нужно, потому что жил он в городе, где о человеке судили не по его уму, образованности, достоинствам сердца и характера, а по сумме банковского счета или важности занимаемого служебного положения. Ни того, ни другого у Гоги не было и быть не могло. И следовательно, надо было или признать себя стоящим на самом низу общественной лестницы, или бороться с этим положением теми средствами, какие ему были доступны. А в свои годы Гога пока иных средств не видел.
— Ну вот, Арана под вторым номером, — заговорил возбужденно Боб. — Надо ставить. Он стрэйт[10] сделает.
Гога прикинул в уме и согласился, что слова приятеля не лишены резона, и если б играть вообще, то стоило бы поставить на Арана. Но Гога в о о б щ е не играл, да и Боб ведь пришел не для этого, а чтоб, полагаясь на уникальное чутье товарища, сделать верную ставку. И поэтому надо было ждать. Через четыре партии Пруденцио будет играть под пятым номером, вот тогда и поставить. Любит Пруденцио этот номер. А платят за него хорошо: во-первых, в такой компании, какая играет сегодня, он не фаворит, а во-вторых, под пятым номером выигрывать трудно, ведь пока ты выйдешь на корт, у единицы или двойки уже три очка может быть. Так что за Пруденцио можно снять 15, а то и 20 долларов. Взвесив все эти обстоятельства, Гога ответил Бобу:
— Нельзя. Сколько за Арана под двойкой дадут? Долларов пять, не больше. А рискуешь двумя, и здорово рискуешь. Ведь под единицей кто выходит сейчас?
— Ну, Рамос, — отвечал Боб, ничего не понимая.
— Вот то-то и оно, что Рамос. А у него какая подача?
Боб молчал: откуда ему знать, какая у Рамоса подача, он в Аудиториуме бывал редко. Гога и не ждал, что Боб ответит, поэтому ответил сам, назидательно, словно растолковывая урок непонятливому ученику:
— Под левую руку. Высокая. Арана такую не любит. Может сразу смазать или пошлет пелоту наобум. А Рамос — вперед, примет мяч с налету и дуплета. Вот тебе и нет Арана. Понял?
Боб понял мало, но главное ухватил: ставить сейчас на Арана рискованно, Гога знает, что говорит.
Арана игру все же выиграл, но со второго захода, а первый мяч разыграли, в точности как предвидел Гога, и Боб лишний раз убедился, что товарища слушаться надо.
Шли игры, вечер близился к концу, и Боб все с большим нетерпением поглядывал на Гогу, но молчал, проявляя истинно британскую выдержку. Игроки еще раз переменили цвет своих рубашек, а с ними и номера. В желтой, соответствовавшей номеру пятому, появился Пруденцио — игрок опытный, но немолодой.
«Пора», — подумал Гога. У него было с собой три доллара, но ставить все или даже два он не решался: все-таки выиграть под пятеркой дело нелегкое.
— Ну, Боб, давай доллар. Ставим… — обратился он с улыбкой к приятелю.
Боб встрепенулся и полез в карман. Аккуратный во всем, он и деньги носил в маленьком кошельке, и только бумажные. Вытащив сложенный вчетверо банкнот, он протянул его Гоге.
— На кого играем? — спросил он, радостно оживившийся.
— На Пруденцио в ординаре, — категорично, чтоб сразу парализовать возможные возражения, ответил Гога.
— А он обязательно выиграет? — задал Боб наивный вопрос.
«Ох, Public school boy! — с усмешкой подумал Гога. — Ему гарантия нужна, иначе он не согласен».
— Послушай! Я сам ставлю доллар. Значит, надеюсь выиграть? Но какая тут может быть уверенность? Был бы уверен, сто бы поставил, — слова Гоги опять звучали в тоне учителя, объясняющего элементарные вещи.
— Может быть, по никкелю поставим? — заколебался Боб. «Никкель» на его энглизированном русском языке означало — пятьдесят центов.
— Можешь совсем не ставить, что, я себе мазчика не найду? — сказал Гога, уже раздражаясь.
— Да нет, что ты, no hard feelings, George![11] — сбиваясь от волнения на английский язык, виновато заговорил Боб.
Ему и боязно было расставаться с долларом и очень уж хотелось выиграть.
Гога молча принял доллар, добавил свой и, не глядя, следует ли за ним товарищ, направился в кассовый зал. Он чувствовал себя как полководец, двинувший свои полки в решительную атаку.
