Часть квартиры — окнами на улицу — состояла из комнаты Аннеты, служившей одновременно и гостиной (вместо кровати здесь стоял диван), комнатушки Марка и фонаря, выходившего на угол двух улиц. По другую сторону коридора, в котором было темно даже среди бела дня, находились столовая окнами во двор и кухня, где почти всё пространство было занято плитой и раковиной.
Дверь из комнаты матери в комнату сына всегда оставалась открытой, и Марк был ещё слишком мал, чтобы протестовать. Он был в переходном возрасте между бесполым детством и первым неясным пробуждением в мальчике мужчины: он вышел из первого и не достиг ещё второго. Марк иногда в воскресные утра по-прежнему забирался в постель к матери и в торжественные дни позволял ей одевать себя. Правда, в другое время у него бывали приступы даже чрезмерной стыдливости, всякие причуды и в особенности периоды скрытности, когда он не терпел вмешательства в свои дела. Он потихоньку закрывал дверь в свою комнату. Аннета её опять открывала. Он не мог сделать ни одного движения, чтобы она не услышала. Это было невыносимо. Оставалось только не шевелиться — тогда она о нём забывала, но ненадолго, ненадолго!..
К его удовольствию, Аннета мало бывала дома: ей нужно было выходить. Лицей, в котором учился Марк, был недалеко, Аннета отводила туда сына по утрам, а когда бывала свободна (что случалось редко), то и днём. Но приходить за ним в лицей она не могла — в эти часы она давала уроки. Марк возвращался домой один, и мать это беспокоило. Попробовала она было уговориться с соседями, чтобы служанка, которую они посылали в лицей за своим мальчиком, приводила домой и Марка. Но Марку это не нравилось, и он постоянно удирал, не дождавшись служанки. Гордый собой, но немного труся в душе, он шёл домой один и запирался в пустой квартире. Пока не вернулась мать, бывало так хорошо! Аннета бранила его за своеволие и независимость. Но, не признаваясь себе самой в этом дурном чувстве, она была довольна, что у него нет товарищей. Она не доверяла всяким товарищам, боялась, как бы ей не испортили сына… Её сына! Значит, она была твёрдо уверена, что он принадлежит ей? Конечно, она старалась умерить эгоизм своей любви. Когда Марк был ещё совсем мал, она испытывала слепую и жадную потребность как бы поглотить, растворить в себе это крохотное существо. Сейчас было уже не так — сейчас она признавала в нём личность. Но она убедила себя, что у неё есть ключ к душе мальчика, что она лучше его самого знает, в чём его счастье и чего он хочет. Она стремилась лепить эту душу по образу и подобию того бога, которому тайно поклонялась. Как большинство матерей, считая себя неспособной создать в жизни то, чего хочет, она мечтала, что это будет создано тем, в ком течёт её кровь. (Вечная мечта Вотана, которая вечно остаётся неосуществимой!)
Однако, чтобы формировать душу сына, нужно было крепко держать её в руках. Не дать ему вырваться!.. И Аннета делала для этого, что могла, делала больше, чем следовало! А Марк с каждым днём всё дальше отходил от неё. Она в унынии замечала, что всё меньше и меньше понимает его. Хорошо знала она только одно: его тело, состояние его здоровья, его болезни, все малейшие их симптомы — тут чутьё её никогда не обманывало. Это дорогое, хрупкое тельце было у неё на глазах, она его касалась, мыла, ухаживала за ним… Казалось, его можно видеть насквозь… Но что кроется в его душе? Она пожирала глазами мальчика, обнимала ненасытными руками, он весь принадлежал ей…
— Боже! Как я тебя люблю, зверёныш! А ты любишь меня?
Марк вежливо отвечал:
— Люблю, мама.
Но что было у него на уме?
В семь лет Марк не обнаруживал ни единой фамильной черты. Напрасно изучала его Аннета, ища хоть какого-нибудь сходства, стараясь убедить себя, что оно есть… Нет, он не походил на неё: не тот лоб, не тот разрез глаз. Он не унаследовал от Ривьеров и характерной формы рта, особенно заметной у Аннеты: губы у них были несколько выпячены, — казалось, напор внутренней силы, напряжение воли приподнимает их, как дрожжи поднимают тесто. Единственное, что Марк взял от матери, — цвет глаз, — терялось среди всего чужого. Но откуда же это чужое? От отца? От семьи Бриссо? Тоже нет! Во всяком случае, пока это было незаметно, и Аннета ревниво твердила про себя:
«Никогда!»
Но разве ей так уж неприятно было бы увидеть в лице сына какую-нибудь черту Рожэ? Разве это не доставило бы ей тайной радости? Вспоминая человека, которому она когда-то отдалась, Аннета, не сознаваясь себе в этом, испытывала не только горечь, но и тоску. Тосковала она, впрочем, не столько по настоящему Рожэ, сколько по тому, которого она себе выдумала, и в сущности этому-то, созданному её мечтой, Рожэ она и отдалась когда-то. Если бы она увидела его вновь в сыне, она испытала бы чувство своеобразной гордости, как будто, взяв от Рожэ ту форму, которую любила, и вселив в неё свою душу, она одержала над ним победу. Да, она хотела бы, чтобы Марк наружностью походил на Рожэ, а душой — на неё.
