Теперь, когда он часто сидел дома вдвоём с матерью (иногда по нескольку дней, потому что у него было слабое здоровье, он легко простуживался зимою, и мать постоянно дрожала над ним), Аннета была главным предметом его наблюдений: распевал ли он, играл или мастерил что-нибудь — он в то же время с любопытством следил за матерью. У ребёнка ум такой же быстрый и неугомонный, как его резвые ножки. Хотя бы он стоял к вам спиной, он всё равно вас видит, словно у него на затылке глаза, и его кошачьи ушки, как флюгер, повёртываются на звук голоса во все стороны. И пусть его внимание подобно вращающемуся маяку, пусть он и гонится сразу за несколькими зайцами, он никогда не теряет следа и не унывает, зная, что завтра начнёт снова… Заяц, за которым охотился Марк, легко попадался. Увлекающаяся, любвеобильная, общительная Аннета не скряжничала: она расточала себя без оглядки.
Она то обращалась с Марком, как с маленьким, — и тогда он обижался и находил её смешной; то разговаривала с ним, как с взрослым товарищем, равным ей по уму, — и мальчику становилось скучно, он про себя называл её «надоедой». Иногда она при нём начинала думать вслух, произносить целые монологи, как будто он способен был что-нибудь понять! Тогда Марк решал, что она чудачка, и наблюдал за ней сердито и насмешливо. Он не понимал её, но это ведь никогда не мешает судить человека.
Марк придумал себе очень удобную манеру, которая годилась для всех случаев: наглую и рассеянную вежливость благовоспитанного мальчика, который делает вид, будто слушает то, что он обязан слушать, но ничуть этим не интересуется (у него свои дела) и только ждёт, чтобы взрослые поскорее кончили говорить. Иногда он в угоду матери разыгрывал ласкового и нежного сына. Он знал, что мать сейчас же так и загорится радостью. Аннета всем сердцем откликалась на его ласку, а он испытывал к ней снисходительное презрение за то, что она так легко попадается на эту удочку. Когда же она вела себя не так, как он ожидал, он злился, но уважал её больше.
Марк был не способен долго выдерживать роль. Дети для этого слишком гибки и неустойчивы. Он изображал любящего сына и умилял Аннету нежностями, а через минуту бесстыдно показывал своё равнодушие к ней, и Аннета терялась, не знала, что думать.
Случалось, что, не стерпев разочарования и досады (особенно в те редкие минуты, когда у неё являлось смутное подозрение, что Марк упорно разыгрывает какую-то роль), Аннета со свойственной ей вспыльчивостью (да простят её современные педагоги!) в раздражении шлёпала его… Конечно, это было против всех правил и оскорбляло ребёнка. В глазах англосаксонки Аннета, разумеется, навеки себя этим позорила. Но нам, старым французам, такие вещи не в диковинку… «Qui bene amat…»[50] Поговорку эту можно всегда услышать в буржуазных семьях, где ещё не совсем забыли латынь.
Всем нам в детстве взрослые таким способом доказывали свою любовь. И мы, как и сын Аннеты, в глубине души считали, что в трёх случаях из четырёх шлепки получены за дело. Но если мы, как Марк, и не переставали любить ту, которая нас ими награждала, то, по правде говоря, после этих шлепков она несколько теряла свой авторитет в наших глазах. Быть может, именно поэтому мы, как и Марк, чаще давали ей повод шлёпать нас.
Отшлёпанному представлялся удобный случай изображать из себя несчастную жертву. И Аннета, раскаиваясь в том, что злоупотребила своей силой, чувствовала себя виноватой. Приходилось умилостивлять Марка. А он только и ждал, чтобы она первая подошла.
Торжество слабости! Этим оружием особенно умеют пользоваться женщины. Но здесь в роли женщины оказывался ребёнок. Это дитя, у которого ещё не обсохло на губах материнское молоко, было более чем наполовину женственно, обладало хитростью и уловками девочек. Аннета была безоружна перед маленьким плутом. В столкновениях с ним она представляла сильный пол, этот глупый сильный пол, который стыдится своей силы и готов, кажется, просить за неё прощения. Борьба была неравная. Малыш издевался над нею.
Однако не надо думать, что Марк был просто хитрый комедиант, потешавшийся над людьми. В нём, так же как в его деде, уживались противоположные черты. Очень немногие способны были увидеть то, что скрывалось за шутовской маской старого Ривьера, ту драму, которую таят иногда под весёлым цинизмом и жаждой наслаждений некоторые «завоеватели». В душе Рауля были тёмные провалы, куда никому не разрешалось заглянуть. Такие тайны скрываются под галльским смехом гораздо чаще, чем мы думаем, но люди хранят их про себя. У Аннеты они тоже были, и никогда она не посвящала в них отца. Однако и его тайн она не знала точно так же, как теперь не знала души сына. Каждый из них оставался всегда замкнутым в себе. Странная стыдливость! Люди меньше стыдятся выставлять напоказ свои пороки и низменные аппетиты (а Рауль — тот даже щеголял ими!), чем обнаруживать свою душевную трагедию.
