У Марка была своя трагедия. У ребёнка, который растёт один, без братьев и товарищей, достаточно досуга, чтобы блуждать в погребах жизни. А погреба Ривьеров были глубоки и обширны. Мать и сын могли бы там встретиться, но они не видели друг друга. Не раз, думая, что они очень далеко друг от друга, они шли рядом, минуя один другого, потому что оба брели в потёмках, с завязанными глазами: Аннете мешал видеть демон страсти, всё ещё владевший ею, мальчику — эгоизм, естественный в его возрасте. Но Марк был ещё только у входа в пещеру и не искал выхода, как искала его Аннета, натыкаясь на стены. Он притаился на одной из первых ступенек и грезил о будущем. Ещё неспособный понять жизнь, он уже творил её в мечтах.
Ему не пришлось далеко идти, он скоро наткнулся на страшную стену, перед которой душа человеческая встаёт на дыбы, объятая ужасом: он увидел близко смерть. Стена эта поднималась со всех сторон, и, опоясывая её круговой дорогой, шла рядом болезнь. Тщетно было искать выхода. Стена была сплошная — ни единого просвета. Не было надобности говорить Марку, что тут стена: он тотчас почуял её в темноте и зафыркал, как лошадь, весь ощетинившись. Он ни с кем не говорил о смерти, и никто не говорил ему о ней. Все как будто условились молчать об этом.
Аннета, как все нынешние молодые женщины, была плохим педагогом. Когда она ещё была молоденькой девушкой, она слышала много разговоров о педагогике и сама охотно с усиленной серьёзностью рассуждала о ней, придавая методам воспитания гораздо больше значения, чем матери прежних времён, растившие детей вслепую. Но когда у неё родился ребёнок, она оказалась безоружной против тысячи и одной неожиданностей, преподнесённых ей жизнью, и во многих случаях не знала, на что решиться. Она строила теории — и не применяла их или отвергала после первых же опытов, и в конце концов, положившись на инстинкт, предоставила всему идти своим чередом.
Религия была одним из тех вопросов, которые особенно её заботили: она не знала, как практически решить его для своего ребёнка. Большинство подруг её юности, девушки из богатой республиканской буржуазии, были воспитаны религиозными матерями и нерелигиозными отцами, но не страдали от столкновения двух мировоззрений: в светском обществе они отлично уживаются, как и многие другие противоречия, ибо здесь ни одно чувство не имеет третьего измерения. Аннета тоже ходила в церковь — по обязанности, как в лицей. К первому причастию она готовилась, точно к экзамену, добросовестно, но без всякого душевного волнения. Торжественные богослужения, на которых она присутствовала в церкви их богатого прихода, были в её глазах чем-то вроде светских развлечений. Порвав со своей средой, она забросила и все религиозные обязанности.
Современное общество (а церковь — одна из его опор) сумело так извратить и опошлить великие человеческие чувства, что Аннета, хранившая в душе сокровища веры, которых с избытком хватило бы на сотню святош, считала себя неверующей. Было это потому, что она отождествляла религию с бормотанием молитв и устарелой экзотикой церковных обрядов. Религия была роскошью для богачей и утешительным обманом для глаз и сердца бедняков, утверждающим существующий порядок, а следовательно, их нищету.
С тех пор как Аннета перестала ходить в церковь, она ни разу не ощущала в этом потребности. Она не сознавала, что её страстные порывы самобичевания, бурные разговоры со своей совестью — это те же богослужения.
Она не хотела внушать своему сыну то, без чего сама прекрасно обходилась. Быть может, у неё и не возник бы даже этот вопрос, если бы (какой парадокс!) его не подняла Сильвия. Да, Сильвия, которая была не религиознее парижского воробья, в то же время не считала бы себя порядочной замужней женщиной, если бы дело обошлось без благословения церкви. И она находила неприличным, что Аннета не крестила сына. Аннета была другого мнения, но всё-таки согласилась сделать это, чтобы Сильвия могла стать крёстной матерью Марка, — и больше об этом не думала. Так обстояло дело, пока не появился Жюльен. То, что Жюльен был верующий и соблюдал все обряды, не сделало верующей Аннету, но внушило ей некоторое уважение к этим обрядам, и она задумалась над вопросом, которому до тех пор не придавала значения: что делать с Марком? Посылать его в церковь? Учить тому, во что она не верила сама? Она задала этот вопрос Жюльену, и тот возмутился. Он стал горячо убеждать её, что ребёнку надо открыть божественные истины.
— Но если для меня это не истины? Значит, я должна лгать, когда Марк начнёт задавать мне вопросы?
— Нет, не лгать, но не мешать ему веровать, потому что это нужно для его блага.
— Нет, обман не может быть для него благом! И, когда он узнает, что я его обманывала, сможет ли он меня уважать? Не вправе ли он будет упрекать меня? Он перестанет мне верить, и, как знать, не помешает ли эта навязанная ему религия его дальнейшему разумному развитию?
Тут Жюльен насупился, и Аннета поспешила переменить разговор.
