И доверчивая мать приняла это всерьёз. Она приписывала всё дурному влиянию Сильвии, которой нравилось вносить сумятицу в мозг этого юнца, так разумно воспитанного матерью. Бац — и горсть диких семян брошена на грядку, и разворошены тщательно выскобленные дорожки!.. Сильвия находила достаточно доводов, чтобы убедить себя, что она действует в интересах мальчика. «Бедняжка растёт, как оранжерейное деревце в тесной кадке!.. Вот мы его пересадим!..» И, при всей своей любви к сестре, она с острым и жестоким удовольствием крала у неё это сердце, её побег.
Марк, как все дети, чуткий к тому, что его касалось, подметил тайный поединок между сёстрами и, конечно, старался извлечь из него выгоду для себя. С тонким коварством он оказывал явное предпочтение Сильвии и радовался, видя, что мать ревнует. Аннета уже не скрывала своей ревности. И (с бо́льшими основаниями, чем Сильвия) объясняла эту ревность тревогой за сына. Сильвия любила племянника, и у неё было достаточно здравого смысла: её легковесная житейская мудрость стоила всякой другой, более тяжеловесной. Но мудрость эта не годилась для тринадцатилетнего мальчика, он извлекал из неё опасные уроки. Она обостряла в нём аппетит к жизни, а уважения не внушала. Когда же уважение к жизни исчезает слишком рано, — тогда беда! Сильвия никак не могла привить Марку хороший вкус — разве только умение одеваться. Она водила его в кино на дурацкие фильмы и в мюзик-холлы, а он приносил оттуда ужасающие куплеты и впечатления, которые оставляли мало места для серьёзных мыслей. Это сказывалось на его занятиях. Аннета сердилась и запрещала Сильвии брать Марка с собой. Но то был лучший способ укрепить союз между тёткой и племянником. Марк считал, что мать его тиранит, и скоро сделал открытие, что в наши дни роль угнетённого очень выгодна. Аннета же на горьком опыте узнала, что положение тирана не так уж безопасно и приятно.
Теперь Марк на каждом шагу давал ей почувствовать, что он — жертва, а она злоупотребляет своей властью. Ну что ж, пусть так! Аннета твёрдо решила употребить свою власть на то, чтобы образумить сына. Она не желала больше выносить его легкомыслие, наглую рисовку, непристойное зубоскальство. Чтобы его обуздать, она в противовес этой распущенности стала подчёркивать свои нравственные правила. А Марку это было на руку: он давно поджидал случая поговорить с матерью на эту тему.
Однажды, возражая против какого-то запрещения матери, он сослался на мнение тётки. Аннета вспылила и сказала, что Сильвия вправе думать и делать, что хочет, и судить её не следует, но что годится для неё, то никак не годится для него, и он не должен ей подражать. Не во всём она может служить примером.
Марк выслушал эту тираду и небрежно заметил:
— Да, но у неё по крайней мере есть муж…
В первую минуту Аннета не нашла, что ответить: она не хотела понять… Что такое он сказал? Нет, не может быть!.. Затем кровь бросилась ей в лицо. Она сидела неподвижно, руки её, только что занятые работой, праздно лежали на коленях. Марк тоже не шелохнулся. Ему уже стало немного стыдно, и он ждал, что будет… Молчание длилось долго. Волна гнева прилила к горячему сердцу Аннеты. Но она дала ей схлынуть. Возмущение сменилось презрительной жалостью. Она иронически усмехнулась.
«Несчастный мальчик!» — подумала она и, наконец, сказала вслух, снова принимаясь за работу:
— Ты, очевидно, думаешь, что женщина, у которой нет мужа и которая сама работает, чтобы прокормить своего ребёнка, менее достойна уважения?
Марк утратил всю свою самоуверенность. Он ничего не ответил, не извинился. Но он был расстроен.
В эту ночь Аннета не могла уснуть… Значит, напрасно она принесла себя в жертву! То, что её осудил свет, — было в порядке вещей. Но он, он, которому она отдала всю себя! И как он узнал? Кто внушил ему эту мысль? Аннета не могла на него сердиться, но была удручена.
А Марк спал спокойно. У него были некоторые угрызения совести, но сон оказался сильнее их. Хорошо выспавшись, он забыл бы и думать о них, если бы тревожный взгляд матери не вызвал их снова. Марку было неприятно, что мать не забыла о вчерашнем. Но он не мог решиться сказать ей, что ему совестно. Его это мучило, и он, по детской логике, злился на мать.
Оба не обмолвились больше ни словом о вчерашней сцене. Но с этого дня что-то изменилось в их отношениях. В привычных поцелуях чувствовалась какая-то принуждённость. Аннета перестала обращаться с Марком, как с ребёнком…
