Меньше всего катастрофа отразилась на отце. В день похорон на него больно было смотреть, он напоминал загнанную и свалившуюся лошадь, у которой тяжело поднимаются грудь и бока. Но прошло две недели — и он уже был снова поглощён своими делами, властные жизненные потребности взяли верх над горем, он работал, ел за двоих, разъезжал — и забывал.
Из двух женщин Аннету скорее можно было принять за осиротевшую мать. Она была безутешна. Чем больше стирался в окружающей жизни след погибшей девочки, тем её скорбь становилась острее. Одетта была её ребёнком больше, чем ребёнком Сильвии. Эта дочь, не созданная ею из своей плоти, но избранница её души, на которую она изливала весь свой запас нежности, была ей ближе родного сына. Теперь она корила себя за то, что недостаточно сильно любила Одетту, что скупилась на ласки, которые были так нужны этому ненасытному сердечку. Она внушала себе, что должна одна хранить память о девочке, потому что все другие понемногу забывают её.
Сильвия проявляла теперь странную весёлость — суетливую и беспокойную. Говорила громко, пересыпая утомительный поток слов остротами и фривольными замечаниями, которые её народец в мастерской встречал взрывами хохота, а Марк ловил на лету и тайно смаковал. Он тоже отбился от рук. Стал хуже учиться, слонялся без дела, повесничал, не упускал случая подурачиться: это была реакция души, защищавшейся от овладевшего ею ужаса. Но кто из окружающих мог угадать это? Ведь каждый из нас для других — закрытая книга. Тебя считают равнодушным, а между тем ты жаждешь открыться — и не можешь… «Нет общности страданий…»
Любовь к умершей делала Аннету несправедливой к живым. Она видела в них лишь эгоистов, которые всячески цепляются за жизнь, столкнув воспоминания на дно души, и сердилась на них за это.
Но вот однажды в воскресенье, когда Марк отправился с Леопольдом на какие-то спортивные состязания, Аннета, придя к Сильвии, нашла входную дверь открытой. Из прихожей она услышала тяжкий, долгий стон. Это Сильвия, сидя в своей комнате, говорила сама с собой и плакала. Аннета на цыпочках вышла опять на лестницу, закрыла входную дверь и позвонила. Сильвия ей отворила. У неё были красные глаза. Она пояснила, что это от насморка, и тотчас принялась болтать с шумной и грубоватой весёлостью. Начала рассказывать один из скабрёзных анекдотов, которых у неё всегда было в запасе множество. У Аннеты щемило сердце. Значит, всё это только притворство? Но это было притворство лишь наполовину. Сильвия прежде всего старалась обмануть не других, а самое себя. Отчаяние, глубокое, беспросветное и безысходное, довело её до какого-то шутовского, наигранного презрения к жизни. У неё оставался только один выход: забыть и носить эту маску беспечного цинизма, которая в конце концов подменила её истинное лицо. «Всё на свете — трын-трава и выеденного яйца не стоит. Честность, благородство — пустые слова!.. Не надо ничего принимать всерьёз. Нет! Пользоваться жизнью и смеяться над нею! Одно необходимо — труд, потому что он — потребность и потому что без него не проживёшь…»
Ещё многое сохранилось в этой разрушенной жизни. Инстинкты у Сильвии были сильнее разума. И хотя она как будто отметала всё, Аннета и сын Аннеты крепко пустили корни в её сердце. Они все трое были как бы слиты в одно существо. Впрочем, эта инстинктивная, почти животная любовь отлично уживалась в Сильвии с недобрыми чувствами. Сильвия, безжалостная к себе, была безжалостна и к Аннете. Она разговаривала с ней резко и насмешливо, потому что серьёзность и нравственная требовательность Аннеты, её безмолвная печаль, полная воспоминаний, раздражали Сильвию, как немой укор.
И это в самом деле был укор. Аннета была не настолько великодушна, чтобы щадить сестру. Правда, она видела, что Сильвия бежит от горя, как дичь от собаки, и жалела её. Она сетовала на слабость человеческую и в то же время презирала людей за то, что они, ради исцеления от горя, жертвуют самым дорогим и всегда готовы изменить своим священнейшим чувствам, чтобы усыпить жестокую и неотвязную боль. Это так сильно уязвляло Аннету ещё потому, что и в ней самой громко говорила малодушная жажда жизни, и она осуждала себя за это.
Вот чем объяснялась её суровая сосредоточенность в первые месяцы после несчастья, её моральная нетерпимость, пессимистическая и надменная, под которой она скрывала рану сердца…
