После печальной зимы снова пришла Пасха. В одно воскресное утро Аннета бродила по Парижу. Небо было ярко, воздух недвижим. Погружённая в своё горе, Аннета слушала унылый перезвон колоколов. Звуки сплетались в звенящую сеть, оплетали её душу, увлекали из потока беспечных лет на песчаный берег, где лежал распростёртый мёртвый бог. Она вошла в церковь. И с первой же минуты почувствовала, что её душат слёзы. Долго сдерживаемые, они хлынули теперь ручьями. Она дала им волю. Никогда ещё ей не был так понятен трагический смысл этого дня Пасхи. Стоя на коленях в углу придела, низко опустив голову, она слушала орган, слушала пение, гимны радости… Ах, эта радость!.. Вот так же Сильвия смеётся, а сердце плачет там, в глубине… Да, теперь она твёрдо знала: страдалец Христос мёртв,
Аннете не с кем было поделиться своими мыслями. И, замкнувшись в себе наедине с маленькой умершей, она спасала её от второй и более страшной смерти: забвения. Она была тверда в этой борьбе с самой собой и с другими. А так как всякая попытка насильственного воздействия на чужие мысли вызывает противодействие, то люди, которых осуждала Аннета, чувствуя себя задетыми, суровее, чем следует, порицали её. И отчуждение между ними и ею росло.
С Марком они стали почти совсем чужие. Марк всё больше и больше отходил от Аннеты. Разлад этот назревал уже давно. Но до последнего времени мальчик скрывал своё отношение, был сдержан и осторожен. Всё то долгое время, которое он прожил вдвоём с Аннетой, он остерегался спорить с нею: силы были неравны, а он прежде всего хотел, чтобы его оставили в покое. И он покорно давал матери высказываться. Таким образом, она постепенно обнаруживала перед ним все свои слабости, а он не выдавал своих. Теперь, найдя союзницу в тётке, Марк не боялся уже раскрыть карты. Сколько раз, бывало, мать, сердясь на него за то, что при малейшей попытке узнать его мысли он, как улитка, уходит в свою раковину, говорила ему:
— Ну, вылезай из своей норки! Покажи хоть раз, что у тебя в башке! Или ты не умеешь говорить?
О, он умел говорить — на этот счёт Аннета могла быть спокойна! И теперь он говорил… Лучше бы он молчал, как прежде!.. Что это был за упрямый спорщик! Он больше не боялся противоречить матери. Нет, он придирался к каждому её слову. И каким дерзким тоном он возражал ей!
Это началось как-то вдруг, сразу, и, несомненно, отчасти виновата была Сильвия, коварно поощрявшая бунт племянника. Но была и более глубокая причина поведения Марка. Перемена в нём объяснялась приближением половой зрелости. Мальчик за несколько месяцев словно переродился: у него обнаружился совсем другой характер, капризные, резкие манеры. Прежняя молчаливость находила на него только приступами, и это было уже не миролюбивое, вежливое, немного лукавое молчание ребёнка, желающего нравиться, — теперь в нём чувствовались враждебность и строптивость. Его невежливость, доходившая до грубости, резкий тон, необъяснимая жестокость, какой он отвечал на материнскую нежность Аннеты, больно ранили её сердце. Достаточно вооружённая против света, она была безоружна против тех, кого любила. Каждое грубое слово сына расстраивало её до слёз. Она этого не показывала, но Марк всё отлично понимал. Всё-таки он не изменил своего поведения: казалось, он старался делать матери назло.
Он, конечно, постыдился бы вести себя так с чужими людьми. Но мать была ему не чужая. Он был связан с нею, и ещё как! Как живой плод, который, когда придёт время, выходит из материнского чрева. Он создан из её плоти, и, когда эта плоть становится его плотью, он разрывает её.
В Марке было много черт, унаследованных не от матери и чуждых ей. Но, как это ни странно, не они были причиной разлада между ним и ею, а именно те черты, которые были у них общими. Ревнивая жажда независимости у Марка не была ещё результатом ярко выраженной индивидуальности, и во всяком сходстве с матерью ему чудилось опасное посягательство. Защищаясь от него, он старался во всём отличаться от Аннеты. Что бы она ни говорила, что бы она ни делала, он говорил и делал всё наоборот. Она была нежна — он разыгрывал бесчувственного, она была откровенна — он уходил в себя. Её горячности он противопоставлял холодность и резкость. И то, с чем Аннета боролась, то, что её отталкивало (ах, как хорошо он знал её натуру!), — всё это его привлекало, и он спешил сообщить ей об этом. Так как мать стояла за нравственность, этот сопляк щеголял аморальностью перед самим собой, а главное — перед другими.
— Нравственность — это выдумка! — объявил он как-то матери.
