Однако карьера любовницы — не синекура. Для неё нужен своего рода талант. И никогда не знаешь покоя! Филипп после долгого периода любовной кабалы начал уставать. Ноэми с поразительной быстротой угадывала признаки малейшей перемены в сердце своего мужа-любовника и всегда была начеку. Незаметно для Филиппа, благодаря своей ревнивой бдительности, она умела колкой критикой и насмешками над предполагаемой соперницей отвратить опасность и, пуская в ход всякие хитрости, разжигая в нём чувственность, снова заманивала в свои сети готового ускользнуть мужа. Вначале она видела в этом своего рода игру, но так было недолго. Ещё больше, чем за Филиппом, приходилось следить за собой, быть всегда внимательной, всегда готовой исправить или замаскировать неминуемые изъяны, которые оставляет по себе каждое предательское мгновение жизни, каждый прожитой день и год. Ноэми была женщиной уже не первой свежести, краски тускнели, тонкие черты её лица стали острее, суше, грудь располнела, и шея грозила потерять свою стройность. На помощь находившемуся в опасности прекрасному творению природы спешило искусство и не только спасало, а даже прибавляло ему очарования. Но какое вечное напряжение! Малейшая небрежность, минута слабости могли выдать её тайну зоркому глазу повелителя, и Филипп не забыл бы того, что раз увидел. Только не дать захватить себя врасплох!.. Какую драму пережила Ноэми однажды утром, когда у неё сломался верхний зуб! Она полдня укрывалась у зубного врача, а когда вернулась домой, Филипп увидел всё ту же безмятежную улыбку и не заподозрил ничего, кроме измены (а это не так страшно, как сломанный зуб!..). Игру нужно было вести очень осторожно. Филипп был не из тех мужей, кого легко обмануть, всучив ему плохой товар, — он был знатоком. У Ноэми всегда сердце ёкало, когда он останавливал на ней взгляд, который она, подбадривая себя шуткой, называла «икс-лучами», взгляд, под которым она чувствовала себя, как солдат на смотру. Она спрашивала себя: «Заметил?..» Филипп замечал и знал всё, но не показывал виду, что знает. Искусство, которое Ноэми пускала в ход, в его глазах было как бы частью её природных данных. Пока результат его удовлетворял, всё было в порядке. Но горе ей в тот день, когда эффект не удастся! Ноэми и двух ночей не могла почивать на лаврах. Приходилось каждый раз наново их завоёвывать. И при этом надо было скрывать свою озабоченность. Чтобы нравиться повелителю, она должна была всегда казаться весёлой, юной, сияющей. Иногда это бывало мучительно трудно! В минуты усталости, когда её никто не видел, Ноэми тяжело опускалась на диван, резкая складка появлялась между бровями, судорожная усмешка кривила густо накрашенные, словно кровоточащие губы… Но приступ слабости длился какие-нибудь две-три минуты. Надо было быстро подтянуться. И она подтягивалась. Молодая, весёлая, сияющая… А почему бы и нет? Она всегда будет такой, и Филипп принадлежит ей, она его не выпустит из рук!.. И, наконец, если тиран, без которого она жить не может, ей изменит, она сумеет отомстить… Да, да! У неё есть свои секреты, и об этом можно будет поговорить, когда только он этого пожелает… А сейчас она смеётся, и вовсе не притворно, — она довольна и собой и Филиппом, она уверена, что держит его крепко! И, конечно, как раз в этот час Филипп от неё и ускользнул! Не помогло её искусство! Напрасны были все труды и усилия! Всегда наступает минута, когда бдительность ослабевает. Даже Аргус — и тот уснул. Сердце возлюбленного, которое держали в плену, вырывается на волю, как зверь из клетки.
Природа любит нас одурачивать, когда это выгодно ей, старой сводне. Ноэми единственный раз в жизни посмотрела на другую женщину без всяких ревнивых опасений. И этой женщиной была Аннета.
