Аннета вернулась домой в плохом настроении, с какой-то тяжестью в голове и, не разговаривая с Марком, тотчас легла. Она чувствовала себя опустошённой. Уснуть она не могла. Приходилось быть настороже и всё время отгонять один образ: как только она впадала в сонное оцепенение, он появлялся перед ней. Чтобы забыть о нём, она пыталась думать о повседневных делах, но они утратили для неё сейчас всякий интерес. Тогда, ища спасения от грозной опасности, она призвала на помощь союзника, о котором в другое время боялась и вспоминать, так как он мог расшевелить в её душе пережитые волнения. Союзником этим был Жюльен и те мысли, которыми тоска и мечта окружили имя возлюбленного, — скорее воображаемого, чем действительного. Однако мысли о Жюльене возникли лишь на мгновение и были холоднее льда. Аннета непременно хотела удержать их. Но в руках у неё остался лишь пучок увядших цветов. Внезапно выглянувшее яркое солнце выпило из них все соки. Пытаясь их оживить, Аннета своими лихорадочно горячими руками только окончательно засушила их. Она металась в постели, то и дело переворачивая подушку. Однако надо было поспать — утром её ожидала работа. Она приняла порошок и погрузилась в забытьё. Но, когда она через несколько часов проснулась, тревога всё ещё была тут, с нею. Аннете казалось, что и во время сна она её не оставляла.
Волнение Аннеты не улеглось ни в тот день, ни в следующие. Она уходила и приходила, давала уроки, разговаривала, смеялась — всё было, как всегда. Хорошо заведённая машина продолжала работать сама. Но душа была неспокойна.
В один серенький день, когда она шла по Парижу, всё вдруг озарилось светом… По другой стороне улицы прошёл Филипп Виллар… Аннета вернулась домой, окрылённая радостью.
Когда она попробовала отдать себе отчёт в том, что вызвало эту радость, она так пала духом, как будто открыла у себя раковую опухоль… Значит, опять, опять попалась! «Любовь? Любовь к мужчине, который будет для неё новым источником ненужных мучений, к человеку, ей почти незнакомому, но несомненно опасному и недоброму, мужу другой женщины… И ведь она его не любит, нет, потому что любит другого! Другого? Ну да, она всё ещё любит Жюльена! Как же она, любя Жюльена, могла влюбиться в другого? А она влюблена, это ясно… Но как же, как же сердце может принадлежать двоим сразу? Нет, отдаться можно лишь одному целиком, безраздельно!»
Так она думала, ибо сердце Аннеты когда отдавалось, то отдавалось всё… И сейчас она казалась себе хуже проститутки: та отдаёт тело, а она сердце отдала двум сразу, — разве это не позорнее?
Была ли Аннета искренна, честна с самой собой? Несомненно. Она не понимала, что у неё не одно сердце, что в ней живёт не одно существо. В дремучем лесу человеческой души растут рядом и высокие, строевые деревья мыслей и густые заросли желаний — двадцать различных пород. В обычное время, когда они дремлют, их и не различишь. Но стоит ветру пролететь по лесу, и ветви их сталкиваются… Столкновение страстей давно уже разбудило в Аннете её многоликость. Она была одновременно человеком долга и неуёмной гордости, и страстно любящей матерью, и страстно влюблённой женщиной, влюблённой не в одного, а во многих… Она была как лес в бурю, разметавший руки по всему огромному небу, во все стороны… Но, униженная, почти угнетённая присутствием в себе этой силы, которая распоряжалась ею помимо её воли, Аннета думала:
«К чему было укреплять в себе волю и бороться долгие годы, если достаточно одного мгновения, чтобы всё рухнуло? И откуда она, эта сила?»
Аннета яростно отвергала эту неизвестную силу, как что-то чуждое. Неужели она не узнала в ней себя, свою подлинную натуру? Да, узнала, и это было всего тяжелее: от самой себя как убежишь?
Но Аннета была не такая женщина, чтобы покорно уступить роковой внутренней силе, которую она презирала. Она решила задушить в себе унизительную страсть. И напряжённая работа помогла бы ей этого добиться, если бы не Ноэми.
