На этот раз довольно — этим дворнягой я заканчиваю свой смотр. Я обошёл все этажи, кроме второго. Второй этаж закрыт. Второй этаж неприкосновенен. Его занимает домовладелец. Г-н и г-жа Поньон, богатые, пожилые, скучающие люди, уехали отдыхать. Квартирную плату они собрали с жильцов в июле. В октябре они вернутся… Канет в вечность целый триместр…[77]
И миллион жизней.
Они уехали, все восемь воинов. А оставшиеся затаивают дыхание, чтобы уловить звук их удаляющихся шагов. На улицах шумно. Но по ночам на человеческие сердца, на дом ложится трагическая тишина.
Аннета спокойна. Невелика, впрочем, заслуга — ведь ей ничто не угрожает. И это кажется ей унизительным. Будь она мужчиной, она, разумеется, не задумываясь, отправилась бы на войну. Но что сталось бы с её решимостью, если бы её сын был пятью годами старше? Кто знает? Она сказала бы, что уже одна эта мысль обидна для неё. Ведь такие, как Аннета, способны, рассердившись на себя, пылая румянцем, поставить на карту и самое себя и своих любимых… Способна? Может быть, и так… Но поставит ли?.. Она в этом убеждена… Сделаем вид, что верим ей! Если мы не согласимся, она насупится, как разгневанная Юнона. Но когда её мальчик подходит к ней, она с трудом удерживается, чтобы не задушить его в своих пылких объятиях. Он принадлежит ей. Она его крепко держит…
Несмотря на дремлющую в ней жажду деятельности, Аннета волей-неволей бездействует. Она (вместе с сыном) на время защищена от опасностей. Судьба даровала ей отсрочку, и у неё есть время наблюдать. Она пользуется этим. Она смотрит на мир свободным взглядом, не застланным никакой теорией. Над вопросами войны и мира она никогда ещё не задумывалась. Вот уже пятнадцать лет, как её целиком захватывает более знакомый ей конфликт — борьба за хлеб, и ещё более жгучий — борьба с самой собой. Это и есть настоящая война; каждый день она начинается сызнова; перемирие на этом фронте — лишь жалкий клочок бумаги. Что касается войны внешней и вообще международной политики, Аннета от них далека. Целых сорок лет (сорок лет, прожитых Аннетой) Третьей республике удавалось поддерживать безоблачный мир — скорее благодаря тому, что Европе везло, хотя она этого и не заслуживала, чем благодаря стараниям самой республики (ибо этот дряблый режим, как и его противник — болтливый император, никогда не произносил «да», не говоря в то же время «нет», и поочерёдно славил то сухой порох, то сухую оливковую ветвь). Для целого поколения война была чем-то далёким и смутным, декорацией или отвлечённой идеей, романтическим зрелищем или вопросом морали и метафизики.
Аннета, спокойно впитавшая в себя официальное мировоззрение в те времена, когда теория относительности ещё не расшатала всех устоев науки, привыкла воспринимать бытие как навеки данную действительность, которой управляют законы природы. И тем же законам, казалось ей, подчинена война. А отрицать законы природы или восставать против них ей даже не приходило на ум. Они не подвластны ни сердцу, ни даже разуму; они сами властвуют и над тем и над другим: надо им покориться. И Аннета приемлет войну, как она приемлет смерть и жизнь. Из всех необходимостей, навязанных нам природой вместе с таинственным и жестоким даром жизни, война ещё не самая бессмысленная и, пожалуй, не самая свирепая.
В чувстве, которое Аннета питает к родине, нет ничего из ряда вон выходящего; в нём нет особой страстности, но и сомнений оно не вызывает. В обыкновенное время она никогда не размышляла об этом чувстве, не имея желания щеголять им или вникать в его природу. Она и его принимала как факт.
И в первый же час, который пробила, словно молоточек башенных часов, война, Аннета чувствует, что это встрепенулась часть её самой, целый обширный край, погружённый в спячку. У Аннеты появляется ощущение роста. Она была втиснута в клетку своего индивидуализма. И вот она вырвалась на простор и разминает онемевшие члены. Пробуждается от сна, на который её обрекло одиночество. Теперь она — весь народ…
И каждое движение народа находит в ней отзыв. С первой же минуты ей чудится, что распахнулась широкая дверь Души, обычно запертая, как храм Януса… Природа без покровов, оголённые, без всяких прикрас, силы… Что она увидит? Что явится ей? Что бы то ни было, она готова, она ждёт, она в своей стихии.
Большинство окружающих её людей плохо переносит этот зной. В их думах происходит брожение. Ещё не минула первая неделя августа, а их уже треплет лихорадка. Она разрушает эти незащищённые организмы. От прилива крови, отравленной внезапным нашествием ядовитых и тлетворных зародышей, кожа испещряется пятнами. Больные замыкаются в себе, безмолвствуют. Каждый уединяется в своей комнате. Сыпь ещё не выступила.
