Аннета спокойна. Она одна из всех окружающих не потеряла равновесия — напротив, вошла в «нормальную» колею. Страшно выговорить: ей дышится легко. Она походит на женщин — своих праматерей — времён великих нашествий. Когда воины неприятельских орд ломились в ограды их временных поселений, они взбирались на повозки, чтобы обороняться вместе со всеми. На просторах равнин их нагие груди дышали глубже. Сердца, бившиеся спокойно и сильно, вбирали в себя воздух войны и брызги от вала нахлынувших полчищ; они обнимали взглядом пустые поля, изборождённые колёсами их телег, тёмное полукружие леса, горизонт, извилистую линию холмов и купол вольного неба, которое ждёт освобождённые души.
Аннета со своей повозки озирает горизонт и узнаёт:
«Да, вот оно…»
Как говорят в Индии:
«То, что ты видишь, — это и есть ты, моё дитя».
На мировую сцену выступила завоевательница — Душа. Она узнаёт во всём этом себя. Эти лихорадочные души — я… Эти притаившиеся силы, распоясавшиеся демоны, жертвы, жестокости, восторг, насилие — это я… Поднимающиеся со дна могучие порывы, проклятые и священные, — это я…
Что в других, то и во мне. Я пряталась. А теперь сбрасываю с себя покровы. До сих пор я была лишь тенью самой себя. До сих пор дни мои были наполнены мечтой, и мечта, которую я глушила, была моей действительностью. А действительность — вот она! Мир, в котором властвует война… Я…
Какими словами описать то неуловимое, что всходит, как сусло в виноградном чане: тишину и мечту в этой душе вакханки? Это поднимающееся кипение, которое она наблюдает, чувствует, и это тихое головокружение?
Разыгрывается страшная драма; она — одно из действующих лиц. Однако выйти на сцену ещё не пора: она готова, но её черёд не пришёл; в ожидании можно вглядеться в стремительный поток действия. Она впитывает в себя всё, что происходит в это единственное мгновение. Наклонившись над потоком, она смотрит, и у неё рябит в глазах, но она будет удерживаться на краю, пока не прозвучит возглас:
— Теперь пора! Бросайся!
Поток бурлит и пенится. Плотина прорвана. Наводнение… Бегство, бойня, пылающие города… За каких-нибудь пятнадцать дней человечество Запада нырнуло на дно истории — пятнадцати столетий как не бывало. И вот, как в глубокой древности, закружило вихрем народы, и, вырванные из родной почвы, они отступают перед нашествием…
Нескончаемый прилив беженцев с севера хлынул на Париж, как дождь пепла, предвещающий лаву. Северный вокзал, словно водосток, извергал день за днём целые потоки этого жалкого люда. Большими неопрятными толпами скоплялись грязные, измученные беженцы по краям Страсбургской площади.
Аннета, не имевшая в то время работы, снедаемая жаждой расходовать свои неистраченные силы, бродила среди этого человеческого стада, этих сгрудившихся усталых людей, которые вдруг, точно в припадке, разражались бурей криков и беспорядочных телодвижений. От возмущения и жалости у неё сжималось сердце. В этом море безымянных бедствий, где она терялась, ей хотелось отыскать кого-нибудь, на ком она могла бы задержать взгляд своих близоруких глаз, кому она могла бы с присущей ей страстностью прийти на помощь.
Войдя в помещение вокзала, Аннета сразу увидела, или, вернее, инстинктивно выбрала двух человек, расположившихся в нише между двумя колоннами: возле распростёртого на полу мужчины тут же на земле сидела женщина, державшая его голову у себя на коленях. Тотчас же по приезде они свалились у входа в полном изнеможении. Поток пассажиров катился на женщину, которая заслоняла собой мужчину. Она не обращала внимания на то, что её топчут. Она неотрывно глядела на лицо с сомкнутыми веками. Остановившись и загородив женщину своим телом, Аннета нагнулась, чтобы всмотреться в неё. Она увидела затылок, сильную молочно-белую шею, жёсткую рыжую гриву волос, всю в грязных разводах, точно в подтёках сажи, и руки, впившиеся в восковые щёки распростёртого мужчины. Мужчины? Чуть ли не мальчика восемнадцати — двадцати лет, почти не дышавшего. Аннете показалось, что он уже кончился. Она услышала низкий и страстный голос женщины, растерянно твердившей:
— Не умирай! Я не хочу!..
Руки её, испещрённые грязными пятнами и синяками, ощупывали глаза, щёки, рот на застывшем лице. Аннета коснулась её плеча. Женщина не отозвалась. Аннета, став на колени, отвела её пальцы и положила руку на лицо юноши. Женщина как будто не замечала её. Аннета сказала:
— Да он ещё жив! Его надо спасти!
Тогда женщина вцепилась в неё и крикнула:
— Спаси его!
Теперь Аннета увидела веснушчатое лицо с крупными и резкими чертами; особенно поражали толстые губы и короткий нос, линия которого, продолженная оттопыренными губами, напоминала очерк звериной морды. Некрасивое лицо: низкий лоб, выдающиеся скулы и челюсти. Этот жадный рот, эта копна рыжих волос, придававшая черепу сходство с башней, поставленной на узкий лоб… Обращали на себя внимание и глаза, большие голубые, чисто фламандские глаза, в которых кричала плоть.
Аннета спросила:
— Но он не ранен?
Женщина еле слышно произнесла:
— Мы шли, шли без конца. Он выбился из сил.
— Откуда вы?
