Странные это были гости. Алексис по целым дням валялся в постели. Аполлина не выходила за порог; заставить их проветрить комнату было нелёгким делом. Они сидели в четырёх стенах без движения. Алексис был от природы увальнем, а сейчас он всё ещё чувствовал себя разбитым после августовского бегства. У него были курчавые русые волосы, низко спускавшиеся на узкий выпуклый лоб, маленькие блёкло-голубые глаза, толстые, всегда полуоткрытые губы: Алексис дышал ртом. Он был похож на сестру, но роль мужчины играла она. Алексис мало говорил и всегда был погружён в какие-то смутные мечты или бормотал молитвы, перебирая чётки. Молитвы — это как люлька, в которой дремлет убаюканная душа. Брат и сестра были набожны на свой лад. Бог был их собственностью; они расположились в нём, как в доме Аннеты: пусть другие кочуют с квартиры на квартиру. Вялый, но упорный, Алексис, казалось, прирастал к месту. Двигаться он предоставлял Аполлине.
В этой девушке таилась звериная энергия, но она её душила в себе. Целыми часами сидела она, вся скрючившись, за шитьём, по которому ловко двигались её нетерпеливые пальцы. Внезапно она бросала работу куда попало, вскакивала и, потоптавшись на месте, принималась ходить: шагала и шагала по кругу, на тесном пространстве между кроватью и окном; останавливалась, чтобы показать кулак невидимому врагу; грозилась выцарапать ему глаза — и говорила, говорила, то стеная, то рыча, то угрожая, без конца пережёвывая одно и то же. Потом неожиданно бросалась на постель брата и начинала душить его в объятиях; изливала на него поток страстных слов, в котором тонули плаксивые и монотонные возгласы Алексиса. И, наконец, — наконец, наступала тишина! Казалось, в комнате была смерть…
Довольно беспокойное соседство. Но Аннета не смела выказывать неудовольствие. Она жалела своих жильцов: надо терпеливо относиться друг к другу. Страдали, правда, все, но на их долю выпало особенно много страданий. У них на глазах сгорел дом вместе с дряхлой матерью, у них на глазах расстреляли старого слугу; неудивительно, что их ум всё ещё потрясён. Аннета считала себя обязанной, раз её миновали подобные напасти, сносить тягостное присутствие жильцов. С ней одной Аполлина ещё готова была общаться. Впрочем, тесной близости между ними не возникло. Необузданная Аполлина внезапно переходила от мрачной злобы к проблескам симпатии, а затем опять отшатывалась от Аннеты. В редкие минуты общения казалось, что она угадывает в характере своей хозяйки некоторые родственные черты. И как раз не те, которые Аннете приятно было бы в себе видеть, — это её раздражало. Когда между ними снова вставала стена, Аннета чувствовала облегчение. Но попытки сблизиться были редки. Чаще эгоистка Аполлина погружалась в мутное и бурливое болото своей души. От него исходили испарения, вызывающие лихорадку. Марк втягивал их в себя, как молодой пёс, делающий стойку, — с чувством влечения и брезгливости. Он ненавидел Аполлину и выслеживал её. В бессонные ночи Аннету угнетала эта атмосфера удушливой страсти.
Можно было подумать, что миазмы болотной лихорадки, распространяясь по всей лестнице, просачиваются из-под дверей. На той же площадке, против Аннеты, билась в лихорадочном ознобе Кларисса. Запершись в своих четырёх стенах, она никого не хотела видеть и злилась на весь свет. В душе её был холод, была ночь. Клариссе казалось, что вся кровь в ней застыла, что она постепенно каменеет, как кора замёрзшего дерева. Только письма ушедшего изредка обдавали её волной тепла. Она читала их с сухими глазами, с оледеневшим сердцем: расставшись с ней, он украл у неё солнце её ночей. Смяв прочитанное письмо, она зажимала его, как шарик, в кулаке. И, однако, Кларисса отвечала коротким и пустым письмом, не отражавшим того, что она выстрадала, что она хотела и его заставить выстрадать. Она ничего не скрывала; она была из тех, для кого писать значит говорить обо всём, что происходит вокруг, но только не внутри них: о делах, но не о мыслях. О своём заветном Кларисса не вела беседы даже с самой собой. Чтобы говорить со своим сердцем, надо чувствовать его биение. Её же сердце застыло. Она, как стеной, отгородилась от мира злобой.
Но весна растопила лёд. Однажды до Марка донёсся её смех. Она двигалась по комнате, смотрелась в зеркало. Её стали встречать на лестнице. Выходила она из дому поздно. Кларисса всегда была одета со вкусом: эта дочь Парижа инстинктивно понимала, что ей к лицу; линии её хрупкого тела, все её движения отличались кошачьей гибкостью, и в глазах у неё мерцал тот холодный тлеющий огонёк, какой бывает у кошек. Двигалась она бесшумно, старалась не останавливаться; здоровалась наклонением головы, а если к ней обращались, ограничивалась двумя-тремя учтивыми словами и проходила мимо. У неё не было охоты говорить о себе или выслушивать других.
«Я иду своим путём, а вы идите своим!»
