Странная женщина! Вот они украдкой зубоскалят, шаря по ней глазами, а она смотрит на них своим уверенным, жёстким или насмешливым взглядом, от которого солёное словцо застревает в глотке; она ставит их в тупик своей дьявольской догадливостью.
— Ну, Пилуа, — говорит она, — вытри-ка по крайней мере рот. Запашок, знаешь ли, не из приятных!
Он спрашивает, от чего запашок.
— От того, что ты сказал.
Он уверяет, что ничего не говорил, а если что и сказал, то тихонько, — она не могла расслышать.
— Не слышала, так угадала… Уходите из класса, когда вам надо облегчиться! Я не могу почистить ваши мозги, но пусть по крайней мере рот остаётся чистым.
Они озадачены. На минуту. Откуда у неё эта смелость тона и взгляда, эти замечания, падающие на них как шлепки? Она раздаёт их без запальчивости, уверенной рукой, которой она сейчас так спокойно проводит по своим золотистым бровям… Кольцо снова смыкается вокруг неё — глаза, смотрящие украдкой, исподлобья. Аннета чувствует, что её исследуют всю, от головы до пят. Она не опускает взора и, не давая мальчуганам передышки, сыплет неожиданными вопросами направо и налево, держа их мысль в постоянном напряжении. Она хорошо знает, что жужжит внутри этих маленьких, ничем не занятых мозгов, жужжит, как рой мух, вылетающих весной из густо разросшихся глициний. Она знает… А если не знает, то уж они постараются открыть ей глаза.
Вот сын торговца лошадьми, пятнадцатилетний толстяк Шануа, — хотя ему можно дать все семнадцать, — приземистый, плотный, веснушчатый, с квадратным черепом, белёсыми и короткими, как у свиньи, волосами, огромными лапищами и обгрызенными до мяса ногтями, грубый и лукавый, зубоскал и задира. Когда он шепчется, внутри у него что-то гудит, точно большая муха на дне горшка. Он впивается взглядом в Аннету, оценивает все её стати и прелести, причмокивает языком, как знаток; он бьётся об заклад (увидишь, старина!), что объяснится ей в любви. Когда она обращается к Шануа, он таращит на неё свои рыбьи гляделки. Она высмеивает его. Тогда раздосадованный Шануа клянётся, что ещё поиздевается над этой красоткой. Он подстраивает так, что она застаёт его за рисованием graffiti[85]. И ждёт: что будет? Он делает бесстрастное лицо, но жилет у него трясётся от смеха, ушедшего куда-то в живот. А другие щенята с ним в заговоре и заранее тявкают от удовольствия, устремив взгляд на жертву, на её лоб, на её глаза, на её длинные пальцы, сжимающие листок бумаги. Аннета, однако, и глазом не моргнула. Она сложила листок и продолжает диктовать. Шануа, хихикая, пишет вместе со всеми.
Кончив, Аннета говорит:
— Шануа, вы вернётесь на несколько недель на ферму, к отцу. Здешний воздух вам не впрок. Ваше место — в поле, среди лошадей.
Шануа уже не смеётся. Его зад не стремится возобновить знакомство с сапогами отца. Мальчик протестует, спорит. Но Аннета неумолима:
— Ну же, собирайтесь, да попроворней, молодой человек! Здесь у вас слишком тесное стойло. А там — приволье. Да и скребницей по вас пройдутся. Вот пропуск для инспектора.
Она пишет на листке бумаги:
«Временно исключается. Отправить домой».
Она говорит ученикам, которые слушают, разинув рот:
— Дети мои, не трудитесь понапрасну. Вы хотите запугать меня, потому что я женщина. Вы отстали на целые столетия. В наше время женщина выполняет тот же труд, что и мужчина. Она заменяет его на тяжёлой работе. Она живёт той же жизнью. Она не опускает глаз перед… Вы корчите из себя мужчин? Не торопитесь! Этого достигнут все, даже самые недалёкие. Весь вопрос в том, будете ли вы разумными людьми, мастерами в ремесле, которое себе изберёте. Наша задача — помочь вам в этом. Но насильно мы не навязываемся. Давайте говорить начистоту! Мы работаем для вас. Хотите вы или не хотите понять это? Да или нет? Если да, значит так себя и ведите!
