От сонного царства старой провинции, замыкаемой кольцом холмов с их виноградниками и пашнями, удобно расположившейся в самом центре Франции, куда гул военных орудий доносится глухо, куда не докатился поток войск, сделав петлю, как река, огибающая незыблемый горный массив (два года спустя здесь раскинут лагерь американцы и внесут оживление в сонный городок, но скоро прискучат ему), — от этого сонного царства несёт тем же душком, что и от школьных классов, где за плотно запертыми дверями и окнами, под гудение печки, души и тела маленьких людей исподволь варятся в собственном соку.
На три четверти это сыновья мелких буржуа или зажиточных крестьян, владельцев пригородных усадеб; некоторые (двое-трое на класс) — сыновья знатных горожан, принадлежащих к «сливкам» местного общества: старой судейской буржуазии или чиновничеству. Их нетрудно отличить, хотя на всех лежит отпечаток замкнутости, накладываемой на лица малышей школьным воспитанием и молчаливым сговором против учителей, и хотя эти мордочки при всём их разнообразии носят на себе следы пальцев скульптора, создавшего сию породу людей из местной глины. Того же скульптора, который изваял каменные статуи в их церквах. Сходство бросается в глаза. Эти кабаньи головы можно было бы без особого ущерба насадить на статуи безголовых святых (ну и святые!), приютившихся в нишах. Малыши эти самые доподлинные правнуки своего собора. Это отрадно: «Жив курилка!» Но не очень успокоительно. Ибо, по совести говоря, наши святые из собора порой бывают порядочные жулики. Или ханжи… У Аннеты в её загоне можно было найти оба сорта, но в разжижённом виде. Когда старое вино разливают по бутылкам, букет уже не тот.
В лицах этих мальчиков самого неблагодарного возраста, — лицах костлявых или пухлых, неправильных, нескладных, перекошенных, — Аннету особенно поражали две черты: грубость и хитрость. Внешность — типичная для местных уроженцев: длинный кривой нос — характерный нос Валуа[84], маленькие блестящие настороженные глазки, при смехе — преждевременные морщинки на висках, мордочка лисёнка с жёлтыми клыками, склонённая набок и вытянутая, чтобы посмеяться или погрызть — резинку, ногти, бумажный шарик… Аннета на своей кафедре чувствует себя охотником, стоящим у самого логова зверя. Охотником или добычей? Кто окажется дичью — она или они? И она и они подкарауливают друг друга. Надо держать палец на курке. Кто первый опустит глаза — берегись!
Сдаться пришлось им… После первого осмотра, бесцеремонного разглядывания, хихикания, шушуканья и жестоких тычков в бок соседу, веки опустились. Но из-под них — притаившийся, коварный взгляд. И это ещё опаснее! Вы не можете поймать взгляд, а сами пойманы. Малейшее ваше движение будет подмечено и подчёркнуто гримасой, которую мигом состроят все как один. Настоящий беспроволочный телеграф! Все кажутся неподвижными, невинными (в буквальном и в переносном смысле слова), но под партой ёрзают ноги, башмаки царапают пол, руки шарят в глубине кармана или щиплют соседа за ногу, глаза подмигивают, а язык упирается в щёку, образуя на ней бугор. Они ничего не видят — и видят всё. Минутная рассеянность учителя — и по всему классу проходит зыбь.
Всё это хорошо знакомо учителям, и хотя Аннета впервые подвизается на этом поприще (до сих пор она давала только частные уроки), она с первых же шагов чувствует себя уверенно: у неё прирождённое педагогическое чутьё. Даже замечтавшись, она при первом же сигнале опасности берётся за оружие, и эти волчата, эти лисята, готовые воспользоваться рассеянностью и с перекошенной и оскаленной пастью подкрасться к добыче, останавливаются перед огнём её властного взгляда… А они-то надеялись вдосталь потешиться над этой женщиной, назначенной им в пастыри!..
По мнению этих маленьких мужчин, место женщины — дома или за конторкой. Там — её царство; там они замечают и голову её (она у неё неплохая) и порой её ладони (она скора на руку!). Но когда женщина выходит на улицу, их интересуют другие её стати. Как они рассматривают её!.. Большинство ничего не знает — или почти ничего. Только немногие уже получили боевое крещение. Но никто не хочет сознаться в своём неведенье. А как они говорят об этом, как они грубы, эти малыши! Если бы женщины подозревали, какие речи о них можно услышать среди такого табуна подростков — о них, обо всех тех, кого может поймать и ощупать взбаламученное воображение подростков в узком кругу повседневной жизни — о сёстрах, замужних и незамужних женщинах, о госпожах и служанках, обо всех, кто носит юбку, будь то юбка господа бога! Щадят по безмолвному соглашению одну лишь мать, да и то не всегда. И если является женщина, которая не связана ни с кем, которую никто не охраняет (которой никто не обладает: ведь ничто не делается даром), у которой нет ни мужа, ни сына, ни брата, то эта женщина, всем чужая, — добыча. Тут уж полный простор и умам и речам!
Да, но такую добычу, как Аннета, голыми руками не возьмёшь. Кто начнёт? И с чего начать?
