За одной из четырёх стен струился ручеёк, загрязнённый кожевенными заводами. Тошнотворный запах просачивался в сырые классы, где, в свою очередь, распространяло зловоние загнанное туда стадо малышей. Их ноздри были, казалось, закупорены. Всего их было человек двенадцать, самое большее — двадцать; они корчились на жёстких партах в жёлтом от копоти воздухе, проникавшем в комнату через зеленоватые оконные стёкла со двора, где дымился туман поздней осени. Хрипела раскалённая добела чугунная печка (в этом краю дрова имелись в изобилии); когда духота становилась нестерпимой, открывали дверь (окон не открывали никогда): в комнату врывался туман вместе с запахом кожи — кожи, которую дубят. После запаха живой кожи его находили освежающим.
Но женщина, как бы она ни привыкла к изысканной обстановке, к здоровому аромату чистоты, легче мужчины умеет притерпеться к самым ужасным условиям. Это особенно заметно у постели больного: её глазам, её пальцам неведомо отвращение. Обоняние Аннеты покорилось необходимости. Она, как и другие, вдыхала, не морщась, запахи этой норы. Притерпеться к запаху душ было труднее. Её ум был не так уступчив, как чувства.
Но зато здесь не было Души, охваченной лихорадкой страстей, — борьбы, ненависти, скорби. Аннета скрылась от неё… Чего же ей ещё! Казалось бы, остаётся лишь радоваться. Она нашла покой бесстрастия.
Мягкая земля здесь не знала горя. Тучная, плодородная, она дремлет в долине, словно зарывшись в пуховик и положив голову на подушку холмов, чтобы слаще храпеть; она не грезит о мире, который раскинулся за её изголовьем. Спокойная земля, воздержанный народ, трезвые, уравновешенные умы. Не на этой земле бог умер за всех людей. Не за эту землю страдает распятое человечество.
Аннете она знакома с детства: отсюда родом её отец. Некогда она наслаждалась этим покоем, этой неподвижностью. А теперь?.. Она завидовала этому здоровью. А теперь?..
Ей вспоминаются слова Толстого, но они применимы не только к женщинам: «Существо, не знавшее страданий и болезней, здоровый, слишком здоровый, всегда здоровый народ — да ведь это чудовище!..»[83] Жить — значит умирать каждый день и каждый день сражаться. Провинция умирает, но она не сражается. Она трезва, себялюбива, насмешлива, и дни её блаженно и плавно текут — так же как её безмятежные реки, не выходя из берегов.
Были, однако, времена, когда эта земля была охвачена пламенем. Древний бургундский город… Три горделивые церкви с остроконечными готическими башнями из белого камня, покрытого бронзовым налётом и источённого временем, как ржавый панцирь, — церкви, чьи силуэты воинов Христовых высятся над змеящейся рекой; их безголовые, выстроившиеся в ряд статуи святых; их разбитые, как бы в сгустках запёкшейся крови, окна; сокровища собора, ковры Гаруна и тяжёлые драгоценности императоров Карла, сына Карла, отцов и дедов Карла; развалины стрельчатых башен и крепостных стен времён английского владычества, — всё говорит о былой могучей жизни, об алой крови, о золотом посохе знаменитых епископов, об эпических сражениях, о Герцоге, о Короле — о королях (который из них настоящий?), о том, что здесь побывали войска Орлеанской девственницы.
Теперь улицы пустынны. Среди стен городских домов с узкими проёмами дверей, поднятых на одну ступеньку и запертых на крепкие запоры, можно издали услышать гулкий шаг прохожего, неторопливо идущего по старой мостовой, а в небе — крики грачей, в своём тяжёлом лёте обводящих чёрным ореолом церковные башни.
Раса вымирает. И блаженствует. Места у неё достаточно. Земля богата соками, потребности удовлетворены, стремления ограничены. Беспокойные искатели счастья из поколения в поколение отправлялись на завоевание Парижа. Оставшиеся находят, что им стало просторнее. Постель свободна: ворочайся сколько хочешь. После войны простору будет ещё больше. Она берёт сыновей. Но не всех. А беспокоиться заранее — для этого не хватает воображения. Между тем трезвый рассудок уже прикидывает, велики ли выгоды. Лёгкая жизнь, вкусная еда, кинематограф и кафе; в виде идеала — казарменный рожок, а для будничного обихода — конный базар. Люди веселы, никого не волнует чехарда новостей, наступлений, отступлений: здесь знают этому цену. О русских, отступающих перед немцами, говорят:
«Ну, если эти парни будут продолжать в том же духе, они соединятся с нами кружным путём, через Сибирь и Америку!..»
Благоденствие сгладило острые углы, смягчило твёрдость, жестокость… (Стой! Берегись, брат! Не очень-то доверяйся!..)
Спокойствие… Сонная истома… Аннета, ты недовольна? Ведь ты искала мира?
«Мира?.. Не знаю. Мира?.. Пожалуй. Но не мой это мир. И не в этом мир…»
«Ибо мир не есть отсутствие войны. Это добродетель, родившаяся из душевной силы».
