Когда они описывают друг другу, как рвутся снаряды, у них весело блестят глаза. Колокольни, деревья, кишки и головы летают в их воображении, словно какие-то варварские игрушки. Их занимает только декоративная сторона событий. Да, раненая плоть, кровь, — они всё это представляют себе, и даже с некоторым удовольствием, порой испытываемым мальчиками, когда они шлёпают по грязи. Но крик души, который в этом слышится, не достигает их ушей.
Вернувшиеся с фронта ничего не делают для того, чтобы они услышали этот крик. Старший брат Корво приехал на побывку. Он рассказывает мальчуганам:
— Был у меня приятель, он загребал деньги — продавал трубки невзорвавшихся снарядов. Он ловко отвинчивал их своими десятью пальцами, — проворен был, как обезьяна, — и подбирал их ещё не совсем остывшими. Я говорил ему: «Осторожнее!» А он мне: «Что там! Дело привычное!» Однажды я был в двадцати шагах от него, за деревом. «Брось! — кричу. — Добром это не кончится…» А он: «Всего бояться!..» Бац! Снаряд разрывается прямо ему в лицо… Пропал бедняга!.. Гляжу — и звания не осталось…
Он смеялся до упаду. И мальчуганы вместе с ним. Аннета, ошеломлённая, слушала. Что крылось под этим смехом? Воспоминание об уморительной шутке? Нервное возбуждение? Или ровно ничего?
Она отозвала смешливого рассказчика в сторону и спросила:
— Скажите, Корво: что, там и в самом деле так весело?
Он посмотрел на неё и стал опять балаганить. Но она не смеялась. Тогда он сказал:
— По правде говоря, хорошего там мало.
И он разразился потоком горьких признаний. Аннета спросила:
— Но почему же вы не говорите им всё как есть?
Он махнул рукой:
— Нельзя. Не поймут… Да и слушать не захотят… И потом — к чему? Ведь сделать мы ничего не можем.
— Потому что не хотим.
— Не наше дело — хотеть.
— Если не ваше, то чьё же?
Озадаченный Корво ответил:
— Да вот… Начальства…
Не было смысла продолжать этот разговор, не было смысла напоминать ему:
«Начальство существует благодаря вам. Вы и создаёте его».
Корво продолжал врать и бахвалиться, как в тот же вечер убедилась Аннета. Это было для него потребностью. Одурачить он стремился не других, а себя.
Если люди, побывавшие на фронте, не способны видеть правду, желать её, так чего же ждать от тех, кого это испытание пока миновало, — от детей?
Они не знают жизни. Они зачарованы словами. В звонком слове они не ищут смысла. Аннета задала им сочинение на тему: кто кем хочет быть. Бран мечтает стать офицером — один из его дедушек был военным. Мальчик с гордостью пишет:
«Разве река не возвращается всегда к своим истокам?»
Война служит им поводом для зубоскальства. Старшие — те, кто будет призван, если она затянется ещё на год-другой, — повторяют пустые речи, которые они слышали от каких-нибудь старых шутов:
— Если вас пронзит пуля, вы и не почувствуете боли! Вставайте, мертвецы!..
Будущий героизм освобождает их от всяких усилий в настоящем. Они не желают «пальцем шевельнуть». Они говорят:
— После войны не придётся тянуть из себя жилы. За всё заплатят боши… О, их уж запрягут!.. Но-но, лошадка!.. Мой отец сказал, что купит с полдюжины этих стервецов и подкуёт их… Но-но, живей!..
Кто пограмотнее — сын председателя суда, сын адвоката — наслаждаются напыщенным красноречием газет. Лаведан — это их Корнель, а Капюс — Гюго. Остальные пробавляются поддельными снимками в иллюстрированных листках.
Аннета делает опыт. Она забрасывает удочку. Читает своим ученикам главу из «Войны и мира» — о смерти юного Пети — чудесные страницы, насыщенные октябрьским туманом и мечтами деревца, которому не расцвести…
«Был осенний, тёплый, дождливый день. Небо и горизонт были одного и того же цвета мутной воды. То падал как будто туман, то вдруг припускал косой, крупный дождь».
Сначала они слушают плохо. Русские имена их смешат, а имя юного героя вызывает целый взрыв веселья. Наконец, они стихают, как рой мух, спокойно усевшихся на край чашки. Умолкают и шикают на болтунов, и только у одного надуваются щёки каждый раз, когда Аннета произносит имя юноши, — так до конца и не удаётся пробить броню его тупоумия. Остальные не спускают глаз с Аннеты… Когда она дочитала, послышались зевки. Некоторые вознаграждают себя за продолжительную неподвижность шумной вознёй. Есть и такие, которым не по себе, они чем-то недовольны, они глубокомысленно бормочут:
— У русских не все дома!..
А некоторые, не умея выразить свои чувства, говорят:
— Здорово!..
Остальные не говорят ничего. Это те, которых проняло. Но в какой мере и чем? Трудно сказать. Ведь из них нельзя извлечь ни одного звука, идущего от сердца.
