Жермен всматривался в странную женщину, которую посещали нежданные и таинственные гости. Сидя возле кровати, на низком стуле, она приникла склонённой головой к одеялу, как бы простёршись на нём. Он тихо положил руку на золотистую каску её волос. Она подняла голову. Во взгляде её было удивление, но и спокойствие. Жермен вполголоса спросил:
— Значит, верите?
— Во что?
Её недоумение было искренним. Она не знала, что ответить.
— Я верю, что должна действовать, оказывать помощь, любить.
— Хорошо, — сказал Жермен. — Для того я вас и позвал. Я не хотел до времени об этом с вами говорить. Хотел видеть вас, заглянуть в вас. И заглянул. Довольно говорить о том, что не я! За иронию прошу прощения — это мой защитный покров! Я отворяю дверь. Сестра Анна, войдите!
— Если пламя бушует, угрожая целому кварталу, и люди бессильны спасти всё, огню уступают часть добычи, оставляют то, что обречено, рубят мосты и укрываются в каменной башне, где спрятано всё самое ценное. Спасают свою жизнь, именно жизнь, и ждут, пока огонь уничтожит дом, оставив одно пепелище… Я отстоял свой дом, но огонь подбирается и к нему. Анна, на помощь!
Он не мог сразу отбросить насмешливый тон, но в голосе его слышалось волнение. Аннета сжала его руку.
— Вот мои руки! Что нужно спасать? Они не побоятся огня.
— Мою радость, мою веру, моё «я». Того, кого я люблю.
— Ту?
— Того… Моего друга.
— Где он? Почему его здесь нет?
— Он — пленный.
— В Германии?
— Во Франции.
— Он — «враг»?
— Так оно выходит. Мой брат, мой друг, мой лучший друг. Они взяли его у меня и сказали: «Забудь, убей! Это враг».
— И вы дрались?
— Никогда не дрался против него. Когда я шёл к границе, я знал, что по ту сторону его нет. Прежде чем уйти на фронт, я обнял его — здесь, во Франции. Он остался здесь.
— Его арестовали?
— Он на западе, в лагере для военнопленных. Целых три года! Так близко и так далеко! Я не получаю вестей, не знаю о нём ничего. Жив ли он? А я, я умираю…
— Как? Разве нельзя навести справки?
— Могу ли я спрашивать о нём здесь!
— Ваши любят вас. Разве они решились бы в чём-нибудь отказать вам?
— Нет, с ними я не могу говорить об этом.
— Не понимаю.
— После поймёте… Теперь я нашёл вас. Мне дарована радость говорить с вами о нём. Говорить о нём с человеком, который может его полюбить, — это почти всё равно, что говорить с ним. Вы полюбите его?
— Я люблю его в вас. Покажите мне его! Расскажите о нём!..
— Его зовут Франц, а меня Жермен… Жермен — француз, а Франц — немец!.. Познакомились мы года за два до войны. Франц уже несколько лет как поселился в Париже. Занимался живописью. Мы жили близко друг от друга: наши комнаты выходили окнами в один и тот же сад. Много месяцев мы прожили почти рядом, ни разу не заговорив друг с другом. Как-то вечером, задумавшись, мы столкнулись на перекрёстке. Но вспомнилось это позднее… В вихре парижской жизни, который кружит мужчин и женщин, как листья, можно встречаться, соприкасаться задолго до того, как по-настоящему приметишь друг друга. Но какой-нибудь случайный толчок — и вдруг вспоминаешь: мы уже виделись… Однажды его привёл ко мне общий знакомый. И я узнал его…
Ему уже минуло тогда двадцать три года, но он казался совсем юнцом. На нём ещё лежал отпечаток женщины, матери, которую он потерял ребёнком. Тонко очерченное лицо, взволнованное, беспокойное, открытое всем ветрам надежд и подозрений. Свет и тени скользят по нему без перехода. От беспечной доверчивости сразу к разочарованию и подавленности. То он весь нараспашку, то замыкается в себе, враждебный, неприступный. Но я один это замечал и старался объяснить себе. Никто из приятелей Франца не интересовался этим. Люди любят или не любят, но им некогда приглядываться к тем, кого они любят. Да и я тоже долго не обращал на это внимания. Но жизнь заставила меня дорого заплатить за это (я вам уже рассказывал). И я узнал на горьком опыте, что никогда не следует любить ближнего, как самого себя, — люби в нём того, кого он собой представляет, кем он хочет быть, кого ты должен открыть…
Нет, между мной и этим юным иностранцем не было сходства… И именно поэтому… я нуждался в нём! А он нуждался во мне…
