Вошёл гость. Молодой человек — толстый, румяный, в синей солдатской шинели. Кукольное, наивное лицо полнощёкого ангела с портала буржского собора. Это был приятель Жермена, сын богатого помещика, жившего неподалёку от главного города смежного кантона. Он приехал в отпуск и прошёл пять миль, чтобы навестить Жермена. Молодой человек расцеловался с больным, учтиво поклонился Аннете. И затараторил. Здоровье и жизнерадостность били в нём через край. Он рассказывал об общих знакомых, называя фамилии, звучавшие весело и добродушно, как имена слуг в комедиях. Товарищи «оттуда». Некоторые из них уже погибли. Другие были ещё живы. Певучий местный говор, в нос, придавал его рассказам весёлый колорит. Гость старался причесать свою чересчур вольную речь ради Аннеты (из уважения к дамам!). Он следил за собой. Разговаривая с ней, он впадал в изысканно любезный тон, елейный и старомодный. Зато, рассказывая пространно и со вкусом о своих — о матери, о сестрёнке, которую обожал, он опять становился искренним. В общем он производил впечатление большого ребёнка, ласкового, послушного, душа нараспашку.
Когда гость ушёл, Жермен спросил у Аннеты:
— Что вы о нём скажете? Мягок, как масло, не так ли? Хоть мажь его на хлеб.
— В нём всё без обмана, — ответила Аннета. — Цельное, неснятое молоко. От него пахнет травой ваших тучных пастбищ.
— Что сказали бы вы, увидев этого пухлого ангелочка, доброго малого, хорошего сына, брата и товарища (если бы ему предложили причаститься без исповеди, он согласился бы без околичностей; он никогда не лжёт: весь как на ладони), что бы вы сказали, увидев его таким, каким я видел его в окопах, в рукопашном бою, когда он орудовал, как мясник ножом, да ещё и пошучивал?
У Аннеты вырвался жест отвращения.
— Не волнуйтесь! Вы ничего не увидите, я вас щажу, я закрыл ставни. Всё заперто. На улице тьма. А в комнате только мы двое.
Аннета, всё ещё озадаченная, сказала:
— И этот человек может смеяться! Он спокоен!
— Да он уже ничего и не помнит.
— Быть не может!
— Я видел других таких же: после своих дневных трудов — а труды эти не поддаются описанию — они спали ночью, как дети. Со спокойной совестью. И заметьте, что часом позже они были бы готовы обнять врага, которому перерезали горло! Приступ доброты у них проходит так же скоро, как приступ злобы. Согласовать эти противоречия было бы трудно, да у них и времени нет. Надо беречь силы для настоящей минуты, жить по мере того, как живёшь, случайно выхваченными кусками, наугад и без связи… так бывает в причудливой головоломке…
— Несчастные!
— Не жалейте их! Им хорошо живётся.
— Я жалею в них себя.
— Всё тот же старый эгоизм! Ваше «я» оставьте себе, а им — их собственное!
— Не верится мне, что это и есть их подлинная природа…
— Homo additus naturae…[105] Природа, но издание пересмотренное и исправленное обществом. По-видимому, война — это естественное проявление врождённого инстинкта, освящённое обычаем. И — кто знает? — может быть, это выход для разрушительных сил, заложенных в человеке, разряд, приносящий ему облегчение.
— И вам?
— Обо мне что говорить! Я вычеркнут из списка.
— Нет! О вас-то я и хочу услышать.
— Ещё не время! Погодите! Очередь Жермена Шаванна придёт… И потом ведь, для того чтобы его знать, надо смотреть его глазами.
— Хотелось бы заглянуть в серёдку.
— Терпение! Я же был терпелив!.. Вообразите, сколько надо терпения пойманному в западню, чтобы не дать обмануть себя тому, кто поймал его!
— Как же тогда вы могли ввязаться в эту схватку?
