— Э! Вы живёте, и зубы у вас превосходные!
— Хотелось бы мне иметь только губы, чтобы целовать всё живое. Но раз Неназываемое вложило мне в рот эти ножи, пусть у них будет одно лишь назначение: защищать моих детей!
— И вот вы уже воплощение войны!
— Да нет же, от войны я их и защищаю.
— Все они такие, как вы… Скажем: девять из десяти! И десятый, без девяти остальных, будет бессилен.
— Да, война во имя мира… Ах, не то я говорю!.. Не верите же вы в этот мрачный маскарад?
— Не верю. Нет. Но они-то верят. Я уважаю их веру.
— Их веру? Личина, под которой прячутся инстинкты злобы, зависти, гордости, жадности, разбоя, похоти…
— Не продолжайте!
— Список ещё не исчерпан.
— А вы что знаете обо всех этих товарах?
— Знаю все сорта. Они у меня есть. Полный короб.
Жермен умолк; взглядом знатока он окинул сидевшую у его постели женщину, которая говорила о мире и раздувала огонь. Затем он сказал (не совсем то, что думал):
— В вас есть порода. И всё, что полагается этой породе!.. Но знаете ли, госпожа Юдифь, раз вы приписываете филистимлянину часть ваших добродетелей… Не останавливайтесь на полпути, наделите его столь же щедро и другими, лучшими!..
— Что вы хотите сказать?
— Ну, да, — вашей любовью, верой, искренностью… Вы отвергаете всех этих людей, вы отвергаете их сплошь, как злодеев и лжецов. Это легко сказать! Если б это было так, жизнь была бы слишком проста, а они не забрали бы такую силу! Присмотритесь к ним поближе!
— Я не хочу их видеть.
— Почему?
— Потому что не хочу.
— Потому что вы видели.
— Да, видела.
— Но видели пристрастными глазами… Я вас понимаю: видеть правду — это связывает руки, когда действуешь… Но действовать ли, нет ли… Прежде всего надо видеть! Я уступаю вам свои очки. Смотрите! А после — живите как знаете…
Она видела — волей-неволей. Жермен не говорил громких слов о человечестве. Этот стиль был ему чужд, и Человек, человек вообще, в его глазах не стоил ломаного гроша. Его занимало только преходящее, будь то живое существо или мгновенье. Непреходящее, неумирающее, по его мнению, и не живёт: оно мертво.
Говорил он с ней о своём родном городе, родном крае. С детских лет он собирал в своих папках вороха карандашных эскизов в старинном французском стиле: портреты, беглые зарисовки, к которым художник возвращается снова и снова, пока в них не проглянет душа. Городские, деревенские жители, так хорошо ему знакомые… Ах, он знал их вдоль и поперёк, с лица и с изнанки! Было из чего выбирать. Жермен извлёк из этой коллекции несколько портретов: тип людей, как будто известных Аннете, выводивших её из себя своей узостью и эгоизмом. Вот такие — и мужчины и женщины — в день прибытия пленных вели себя, как бешеные волки. Они по-своему добры, у них есть свои домашние добродетели. Эти неуклюжие души под своей непроницаемой бронёй не были неспособны к самоотверженным поступкам. И каждый из этих мешков с костями — кто поверит, что за них умирал бог? — нёс свой крест. Аннета это хорошо знала. Но она несла свой крест и, подобно им, склонялась к мысли, что только её крест и есть настоящий. Она видела на одной стороне палачей, на другой — жертвы. Жермен заставил её разглядеть в каждом и жертву и палача. Этот неверующий галл развернул перед ней картину удивительного восхождения на Голгофу целого народа: все несут крест, и все бросают проклятия и камни в человека на кресте!..
— Но ведь это ужасно! — говорила она. — Неужели они не возьмутся за ум? Вместо того чтобы побивать камнями друг друга, пусть сплотятся и вместе нападают…
— На кого?
— На великого палача!
— Как он называется?
— Природа!
— Не понимаю, что это значит…
Жермен пожал плечами.
— Природа?.. — переспросил он. — Уж лучше бог! От бога ещё можно ожидать чего-то разумного… (По крайней мере приятно лелеять такую надежду!) Но природа — что это? Кто её видел? Где у неё голова? Где у неё сердце? Где у неё глаза?
— Вот они. Это мои глаза. Моё тело. Моё сердце. Это я и мой ближний.
— Ваш ближний? Будет вам!.. Вглядитесь-ка в него повнимательней!.. Нет, не уходите! Подождите!..
