Вернувшись к себе, Франц тотчас же написал мне тёплое письмо. На следующий день мы увиделись наедине… Да, я не мог себе даже представить, какой отклик вызовет в этом изголодавшемся сердце порыв выказанной ему симпатии. Ещё меньше мог я вообразить, какое место этот пришелец займёт в моей жизни. У меня, как у всех, было двое-трое друзей. Я не ждал от них многого, не давал им много и сам. Мы с искренней радостью встречались, оказывали услуги друг другу, но молча соблюдали границы, которые было бы неосторожно переступать. Молодёжь, в своём эгоизме, считает их естественными. От других не ждёшь того, чего они не ждут от тебя. Француз мерит жизнь и людей собственной мерой. И ничего сверх меры. Надо уметь вовремя сдержать себя…
Но юный Орест, раскованный мною, не сдерживался! Он никогда не мерил своих чувств мерой, которой требовала жизнь. Он принёс мне дружбу, которая пришлась бы по плечу уже исчезнувшей породе людей. И мне надо было вырасти, чтобы стать достойной её. Я не очень в этом успел, но делал всё, что было в моих силах, потому что этого хотел Франц. Ведь он отдавал мне всё. И требовал всего… И, боже мой, думается мне, что — много ли это, мало ли, — он взял всё…
После этого длинного повествования — Жермен говорил не спеша, больше для себя, чем для Аннеты, временами замедляя речь, чтобы ещё раз пережить некоторые мгновения, — Жермен умолк и впал в раздумье.
Аннета, нагнувшись к нему, старалась не шевелиться, чтобы не спугнуть очарования. Её глаза, в которых мелькали тени проходивших перед ней картин, продолжали слушать и после того, как он замолчал. Жермен смотрел в них. Минуты текли в немой беседе. Аннета отлично понимала его. Жермен сказал, несколько смущённо, как бы в ответ на мысль Аннеты (он словно извинялся):
— Не занятно ли это? С рождения живёшь в собственном обществе, знаешь себя или думаешь, что знаешь… Человек на вид совсем прост, вытесан из одного куска! Все люди как будто на один фасон, как будто вышли готовыми, законченными из магазина… Но стоит столкнуться с любым — и сколько различных существ откроешь под его оболочкой! Кто бы мог подумать, что я обнаружу в себе тоскующую душу любящей матери или сестры?.. Вы смеётесь?..
— Смеюсь над собой, — сказала Аннета. — У меня тоже немало этих тоскующих душ.
— Да, я вижу некоторые из них. Вы — пастушка целого маленького стада.
— И хорошо ещё, — сказала Аннета, — если я веду своих баранов, а не они меня!
— Все хотят жить, — сказал Жермен. — Пусть их пасутся!
— А полевой сторож?
Они рассмеялись.
— Чёрт бы побрал наше общество! — сказал Жермен. — Оно признаёт лишь одно: свод законов.
Он с минуту подумал и продолжал:
— Так я, значит, говорил о нашей бедной дружбе. Когда видишь живое существо, которое тонет, что может быть человечнее, чем протянуть ему руку и, как только оно уцепилось за неё, унести его в своих объятиях и печься о нём? Франц с детских лет не знал настоящей привязанности, и за оградой страдания у него накопилось много неизжитой любви. Когда он встретился со мной, шлюзы открылись: поток рванулся наружу. Я хотел сопротивляться. Но кто откажется принять дар благородного и живого сердца, которое верит в тебя? Благодаришь его за эту веру, которой у тебя не было. Пытаешься заслужить её. И вот, столкнувшись с этой великой привязанностью, я почувствовал, насколько и мне не хватало её!.. Если она не была тебе дана, приучаешься жить впроголодь; нужда умудряет, и ничего уже не ждёшь от жизни. Но когда возникает такая привязанность, сливая два ума в единое гармоническое целое, начинаешь понимать, как ты тосковал по ней; не постигаешь, как это ты жил без неё — без Дружбы!.. Но о таком открытии можно поведать только тому, кто и сам сделал его. Никто из моих не мог уяснить себе причины нашей близости… Причины? Их нет! Друг нужен для того, чтобы ты мог быть самим собой. Только вдвоём составляешь полное существо… И вот этого не могут простить окружающие! Если ты составляешь полного человека вместе с другим, остальные считают себя оскорблёнными.
— Мне это чуждо, — сказала Аннета. — За отсутствием любви, которой мне всегда не хватало, я усыновляю любовь других. Кто любит своего друга, любит меня.
— Жадная же вы! — сказал Жермен.
— Мне нечего есть, — возразила Аннета.
— Отсюда и жадность. Блаженны неимущие, ибо всё дастся им!
Аннета разочарованно покачала головой:
— Так всегда говорят богачи. Они уверяют бедняка, что ему-то и дано больше, чем всем.
Жермен коснулся её руки.
— Не так уж вы бедны! В вашей риге много добра.
— Какого?
— Любви, которую вы можете дать.
— Она никому не нужна.
— Подарите мне хоть сноп! Уж я сумею распорядиться им.
— Берите. Чем я могу вам помочь?
