Одной лишь г-же де Шаванн-матери известно, как живуча привязанность сына, и, любя его, она закрывает на это глаза, но отнюдь не одобряет. Своим молчанием она показывает, что не хочет признаний, да Жермен и не стремится к ним. Г-жа де Шаванн прожила долгую жизнь и всегда держалась благоразумного закона осторожности: не спорь с господствующими взглядами, обычаями, предубеждениями. Быть может, сердце её свободно, или было, или могло быть свободным. Но она так давно заглушает его голос! После деятельной жизни, в которой сердцу было мало простора, нравственная усталость располагает к покою, уводит от всего, что может смутить этот покой. Сердце не потеряло своей глубокой нежности, но громче заявляет о себе властная потребность в спокойствии. И она сжимает руку своего взрослого больного сына, показывая, что знает его мысли и просит не говорить о них.
Аннета — первая, кому Жермен может открыться, рассказать о своей дружбе с Францем, о своих волнениях, о том, что занимает его гораздо больше, чем исход сражений. Аннета удивлённо спрашивает:
— А как же госпожа де Марей?
(Ей нравится эта молодая женщина, такая далёкая и замкнутая, нравится её грустная улыбка.)
Жермен слабо, безнадёжно машет рукой.
— К ней и вовсе не подступишься.
Она добра. Она чиста. Жермен связан со своей молодой свояченицей целомудренным чувством, которое не ищет словесного выражения. Но их разделяет целый мир…
— Вглядитесь-ка в неё повнимательней! — говорит он.
— Я гляжу, — говорит Аннета. — Она напоминает мне кроткую мадонну Мартюре.
Жермен улыбается.
— Эту нежную птичку с изогнутой шеей, которая ласкает младенца взглядом своих мягких, чуть-чуть прищуренных, близоруких глаз, гладит его ножку? Да, у госпожи де Марей тот же выпуклый лоб, изящный нос, удлинённый подбородок, умная улыбка юных глаз, тонкие губы. Но вся она окутана печалью. Где младенец? Она его ищет. Она его ждёт. Но он на небесах, и вся её любовь — там. Что остаётся для нас, земных созданий? Она терпелива, не ропщет, верна своему земному долгу. Но против воли показывает (ей было бы грустно расстроить нас), что сия юдоль для неё лишь переход. Да, и мы для неё прохожие.
— Ну и что ж? Ведь она подаёт этим прохожим милостыню своей улыбки!
— Она подаёт эту милостыню. И я знаю ей цену. Но пусть она не вводит вас в заблуждение! Аннета, эта улыбка означает: «Примиритесь!»
— Это мудрость.
— Но не ваша.
— Я не мудра.
— Эта улыбка говорит: «Примите всё: любой удел, смерть, разлуку с милыми и любимыми!» Ненависть ей чужда, но она верит, что, раз война существует, значит она от бога, и почитает её. Она не позволит (вы сами в этом убедились), чтобы войну запятнали свирепостью, вероломством, насилием над побеждённым. В ней есть подлинное благородство. Но благородство в старинном понимании этого слова. То, что было, должно быть. И всегда будет. Ибо всё, что было, «зло» или «добро», облагорожено временем. Освящено родом. Освящено богом. Она пальцем не шевельнёт, чтобы это изменить. Она понимает честь как примирение.
— Я не примирюсь. И не думаю о роде. Я отвергаю или принимаю.
— Возьмитесь за моё дело! Оно безнадёжно.
— Я люблю безнадёжные дела.
— Значит — поражёнка!
— Ничуть не бывало! Выиграть наперекор судьбе — как это согревает!
— А если проигрыш?
— Начну сначала.
— Но я, Аннета, спешу, я не могу ждать, пока вы начнёте сначала. Впереди у меня нет, как у вас, неограниченных сроков жизни.
— Кто может это знать?
— Нет. Не хочу самообмана. Я живу на земле. Но не долго останусь на ней. Получить своё мне нужно сегодня или никогда.
— Что же, ставим всё на сегодня. И ставкой буду я. Показывайте игру!
Аннета связала себя неосторожным обязательством. Эта женщина, которая рвалась к деятельности, не довольствуясь одними мыслями и намерениями, с начала войны не находила себе дела — и, наконец, открыла его здесь; от неё требовали, чтобы она всю себя отдала делу самой священной и бескорыстной любви — дружбы между двумя молодыми людьми разных национальностей. Кипевшие в ней силы она отдала им с обычной своей страстностью, которая граничила, не будем этого скрывать, с безрассудством. Она это понимала, разум говорил ей:
«Ты за это заплатишь!»
«Заплачу позже. Теперь я покупаю…»
«Не по средствам…»
«Там видно будет!..»
Безумие! Но что поделаешь? У неё была потребность отдавать себя; она ничего не требовала, не ждала награды. Чтобы быть счастливой, ей достаточно было дарить счастье — и рисковать… Рисковать!.. Аннета была игрок… (Жермен отлично понял это.) В другие времена она с восторгом рисковала бы жизнью.
И скажем правду: Жермен, почуяв это, стал этим злоупотреблять. Он уже не щадил её. Он забыл об опасностях, которым подвергал её. Больные безжалостны.
