— Я ничего не знаю. У меня времени нет думать о ней. Каждый когда-нибудь попадает в сети. Должно быть, и она где-то потеряла пёрышки. Это её дело. Выпутается! С перьями или без перьев, женщины всегда выпутываются. Давай лучше займёмся нашим делом!
— Ты стал к ним жесток, — сказал Марк. — А ведь когда-то про тебя говорили, что ты из их породы.
— Именно поэтому. Мы надували друг дружку. Я их знаю. Они надували меня. Я надувал их. Но все мы целы и невредимы… Подумаем лучше о нашем дураке, пока ему не свернули шею!.. Вот ты говоришь, я из породы женщин. Стало быть, в порядке вещей, чтобы я интересовался мужчинами, идиотами вроде тебя или Симона… Не спорь! Ты такой же, как он, более тонкой породы, но такой же цельный и такой же ограниченный. Уж вы, когда попадаетесь, не перья теряете, а головы. Мне жаль вас! Вас презираешь, но потому, быть может, и любишь…
Марк с удовольствием дал бы ему пощёчину. Про себя он прошипел: «Девка!..»
Но тут же проглотил слюну: «Нет, она права…» Он вспомнил, что кем бы ни был Жан-Казимир, — «она» или «он», — а всё-таки, ни минуты не колеблясь, примчался из Праги, чтобы помочь другу, попавшему в беду. И тут Марк погасил яростный взгляд, который уставил было на двусмысленно улыбавшегося насмешливого молодого человека, и сказал:
— Довольно болтать! Перейдём к делу!
— А дело, — спокойно заявил Жан-Казимир, — заключается в том, что я видел Симона… Да, для этого мне пришлось толкаться в разные двери (и не всегда бывает полезно толкаться в самые высокие), но мне всё-таки приоткрыли двери тюрьмы, верней тюремной больницы. Его там склеивают из кусочков, чтобы он был в форме к великому дню. Я пытался поговорить с ним. Но с первых же слов он стал осыпать меня проклятиями. Из-под повязки у него видна лишь часть морды и один глаз. Глаз носорога! Маленький, жёсткий, ввалившийся. И веко твёрдое, как рог. Но глаз всё сразу увидел, и носорог набросился на меня. Он всех топтал ногами, — меня, тебя, Верона, всех друзей. Он не хочет видеть никого из нас. Мне пришлось удалиться.
У Марка сжалось сердце. Он спросил:
— Меня тоже? Он меня назвал?
— Назвал. Не огорчайся! Ты в общей куче. Среди живых. А он… у него на лбу уже лежит печать, печать смерти.
— Неужели никак нельзя его спасти?
— Вряд ли. Я видел его адвоката и ещё кое-кого. Я пытался расположить их в его пользу. Но что можно сделать, если это животное не хочет, чтобы его спасли? Даже со своим адвокатом он не желает разговаривать и предупредил, что обругает его на суде…
Следствие тянулось недолго. Дело было ясное. Отрицать было нечего, да обвиняемый ничего и не отрицал. Жан-Казимир опять приехал из Праги, чтобы присутствовать на суде. Хотя бесполезность их выступления была очевидна, однако оба товарища считали своим долгом дать на суде свидетельские показания. Для Марка это был тяжкий долг. Выступать публично было для него невыносимо. Он знал, что всегда в таких случаях проигрывает: его сковывали нелюдимость и гордость. И страшила мысль о том, что он встретится со старым товарищем лицом к лицу в такой мрачной обстановке, и тот, быть может, станет оскорблять его и упрекать. Ему хотелось удрать или по-детски зажмурить глаза и заткнуть уши, пока «всё не кончится…» Но чем страшней ему было, тем он становился смелей; он злился на себя: «Иди, трус!..» И он пошёл.
