Марк был до того расстроен, что потом даже не поинтересовался, как пошло дело дальше, какой приём Полифем[228] оказал Жан-Казимиру. Старая ненависть оружия не сложила. Едва заметив тонкую мордочку гермафродита, Симон рванулся вперёд и залаял. Он оплёвывал бывшего друга, бросал в него грязью. Защитник изо всех сил пытался заткнуть ему глотку. Председатель громовым голосом предупреждал, что прикажет его вывести, если он будет оскорблять свидетелей. А тот нагло отвечал, что воспрещает защищать его; всех свидетелей он обзывал «собаками, которые ползают на брюхе», а Жан-Казимира — «сукой». Наконец, удалось заставить его умолкнуть. Он стал слушать молча, но продолжал усмехаться. Жан-Казимир был бледен; он держался надменно и давал показания чётко, холодно, с расстановкой. Он разыгрывал безразличную объективность, все заранее рассчитанные чёрточки которой могли бы служить на пользу обвиняемому; и вместе с тем он принижал Симона, он изображал его крестьянином, который сбился с пути, рассматривал его как жертву благородной и глупой демократической иллюзии, которая отрывает огрубелого земледельца от пашни и взваливает на него в нашей школе непосильный и опасный умственный труд. Жан-Казимир сказал, что знаменитое выражение Барреса: «люди без корней» устарело и должно быть заменено другим: «люди, выбитые из колеи», и что в беспорядке виновата система, а не орудия, которые она привела в негодность. Такая постановка вопроса льстила скрытому тщеславию буржуа, сидевших в зале заседаний: им было приятно считать in petto[229], что быть носителями цивилизованного разума — их привилегия. Давая показания, Жан-Казимир время от времени обводил судебный зал своими холодными и умными глазами, неторопливо и равнодушно скользил взглядом по набухшему злобой лицу рычавшего Симона, точно по какому-нибудь неодушевлённому предмету, и, переходя к другим предметам, разматывал клубок своих коротких и безупречно построенных фраз. Похвала председателя и волна молчаливой, но явной всеобщей симпатии отметили конец его выступления.
Тут произошла эффектная сцена. Попросил слова отец обвиняемого. Он был вызван в суд из Косс, но знавшие его не думали, что ради такого дела, не сулящего никакой прибыли, этот деревенщина оторвётся от своих каменистых полей. Он и решил вопрос о поездке в самую последнюю минуту. Естественно, все ждали, что он станет защищать сына. Но зал содрогнулся, прежде чем старик успел произнести хотя бы одно слово. Оба — отец и сын — стояли друг против друга с перекошенными лицами, выкатив страшные глаза. По залу пронеслось дыхание ненависти. Среди гробового молчания старик поднял руку, принёс присягу и заговорил.
Подобно сыну, это был человек коренастый и грузный, точно вырубленный топором; плотное туловище сидело на коротких, как обрубки, конечностях; с каждой стороны привинчено по руке — настоящие клещи; ног не видно — они словно привинчены к полу. Никто и не думал рассматривать его лицо. Оно было такой же конечностью, как четыре других. Глыба кричала (хрипота и сдерживаемое бешенство мешали ей говорить нормальным голосом):
— Господа судьи, я не затем пришёл, чтобы просить у вас пощады для этого человека. Я затем пришёл, чтобы сказать вам: «Отомстите ему за меня!» С того самого дня, когда он вышел из чрева своей покойной матери, которая из-за него погибла, он у меня как бельмо на глазу. Я ничего не видел от него, кроме неприятностей. Он гордец, он не желал работать руками, он презирал труд крестьянина. Ему больше нравилось валяться на скамейках и ничего не делать, только забивать себе мозги проклятыми книжками, в которых полно всякой гнили. Это они его научили оскорблять всё, достойное уважения. Я не понимаю, о чём вы думаете, господа парижане, когда этак вот отравляете наших парней. Моя бы власть, я бы все эти книжонки в сортир спустил, а всю ихнюю писанину на подтирку употребил! Я себя утешал, я всё думал: когда-нибудь эта дрянь будет ему приносить доход. Он похвалялся, что собирается стать каким-то там министром. А вот чем он стал: висельником! Скажут: от одного до другого рукой подать, — возможно! Но он застрял на полдороге. Держите его крепко! Нам он не нужен! Довольно он нам крови испортил! Нет ни одного человека в нашей семье, да и во всей деревне, у кого бы он не пытался выманить деньги. Чего только он, подлец, не вытворял, чтобы выудить денежки у добрых людей! За одно это его надо было на каторгу. Только со мной у него ничего не вышло. Я его знаю. Меня не проведёшь!
Симон раскрыл свой огромный рот и гаркнул:
— Нет, тебя провели!.. Старый рогоносец!..
