Зал затрясся от взрыва нервного смеха. Смех разрядил напряжение. Мишенью был старик. Мишень отметила «попадание». Напрасно старик вопил и выходил из себя. Этим он только подтверждал, что удар был меткий. Началась перебранка, и, прежде чем председателю удалось водворить тишину, приоткрылась деревенская трагикомедия, — яростное столкновение вторично женившегося старого Тезея с Ипполитом. Плут испачкал его гнездо, и — что ещё хуже — Федра, видимо, пустила его не только в отцовскую постель, но и в отцовский кошелёк. Старик ни за что не хотел этого признать. Мысль о том, что его обворовали, приводила его в ещё большее бешенство, чем измена жены. Но он неуклюже пытался всё отрицать. А вор стоял на своём.
С этой минуты всем стало ясно, что отец отдаст плоть от плоти своей палачу. Все ждали…
Долго ждать не пришлось. Когда слово опять было предоставлено старику, он стал потрясать кулаками:
— Не стану я отвечать на его мерзости. Довольно, надоело! Я знать не хочу этого мерзавца. Он нас всех ославил. Да простит меня бог за то, что я его произвёл на свет! Господа судьи, теперь он принадлежит вам. Исполняйте свой долг! Я свой выполнил. Избавьте меня от него!
Он в последний раз повернулся резким движением к сыну, пригнул голову и злобно посмотрел на него. Затем плюнул себе под ноги и рысцой, рогами вперёд, направился к выходу. Среди гула голосов слышно было, как прокурор назвал его «римлянином», потом раздался рёв Симона: Симон давился хохотом. Потом началась стычка между ним и председателем. Симон хотел излить злобу на отца. Симон говорил, что когда он бедствовал, отец скорей дал бы подохнуть ему, чем своей свинье. Этот сквалыга своим бездушием довёл его до преступления. Чтобы отомстить отцу, Симон разоблачил жульничества, на которые тот пускался, чтобы платить меньше налогов, и без зазрения совести описал одну игривую сцену, в духе старинных фаблио, которую они разыграли вдвоём с мачехой. Публика слушала охотно. Но вмешался суд: за отсутствием добродетели (здесь её трудно было бы найти) он прикрыл своим щитом свод законов. Бесноватый всё не унимался: он поднимал на смех председателя и избил бы своего адвоката, если бы ему не мешали ручные кандалы. Чтобы положить конец этой перепалке, пришлось вывести его из зала суда.
Речи прокурора и защитника уже не представляли интереса. К моменту оглашения приговора подсудимого снова ввели в зал. Никто не сомневался в том, какой приговор будет вынесен. Единогласно: «Да, виновен», «по чистой совести и убеждению». Без смягчающих вину обстоятельств. Смертная казнь.
Симон был красен, но приговор выслушал равнодушно. Он уставил свой единственный сверкающий глаз на судей, свирепо всех оглядел, а затем сказал:
— Я только об одном жалею: жаль, что во Франции нет десятка таких, как я, чтобы выпустить вам всем кишки.
Его поволокли из зала заседания, а он выл:
— Убийцы!.. Берите мою голову! Жрите её!
Публика ревела вместе с ним. Она точно обезумела. Никогда ещё не была она так захвачена зрелищем. Вот он, подлинный «народный театр», к которому так стремятся! Тут по крайней мере убивают взаправду! Псы не ошибались: они чуяли запах крови. Они лаяли. Иных самок чуть судорога не схватила. Рухнули классовые преграды. Все братаются. Марк был мертвенно бледен. Жан-Казимир увёл его. Внезапно в него вцепилась Бэт. Она была неузнаваема, она была страшно возбуждена, смеялась, плакала и извергала поток бессвязных слов. Жан-Казимир следил за ней и, когда ей сделалось дурно, подхватил её. Он усадил её на лестнице. Она снова обрела то немногое, что заменяло ей сознание. Но её затошнило. С Марком происходило почти то же самое. Наконец, им удалось свести её с лестницы. Но внизу, в углу, у неё началась рвота. Жан-Казимир бережно поддерживал ей голову. Он хотел её проводить, но не мог оставить ни её, ни Марка. Он усадил их обоих в такси и дал шофёру адрес Бэт. Но она с неожиданной резкостью запротестовала: она настаивала, чтобы её отвезли к Рюш. По дороге с ней опять приключилась рвота. Жан-Казимир помог ей подняться к Рюш. Потом он спустился и отвёз Марка к себе в гостиницу. Марк был до того разбит, что не сопротивлялся; он не мог разжать зубы; у него замирало сердце. Он сам не знал, как очутился в комнате Жан-Казимира, на шезлонге.
— Вытянись! Полежи! — предложил ему Жан-Казимир.
Марку сделалось стыдно. Он сказал с напускной суровостью:
— Здорово они сыграли! Было на что посмотреть!
Но Жан-Казимира этим нельзя было обмануть. Он был слишком чуток, чтобы продолжать разговор на эту тему. Посмотрев, как закипает кофе, он обратил внимание Марка на изящный дорожный кофейник. И когда они вдыхали аромат, подымавшийся от чашек, Жан-Казимир спросил со своей улыбкой арлекина:
— Ты хорошо разглядел Бэт?
— Бедная девчонка! Что-то она неважно выглядит. Похудела!
— Только не живот!
Марк ахнул… Он лишь теперь понял… Больше они в тот день о Симоне не говорили.
