Всё вокруг него было словно подёрнуто туманом, он ничего не видел, не помнил, как вошёл в шумный Дворец правосудия, как попал в свидетельскую комнату. А Жан-Казимир чувствовал себя совершенно свободно, ведя его и на ходу обмениваясь то с тем, то с другим приветствием или шуткой. Однако встречи с Бушаром он ждал почти с таким же волнением, как Марк. Их вызвали довольно скоро. Свидетелей со стороны защиты было немного. Когда Марка ввели в улей смерти, он стиснул зубы и напряг мускулы ног, — ноги у него были точно набиты опилками. «Не смотреть! — твердил он себе. — В особенности на него! Не видеть его!..» И он сразу увидел именно его. И едва увидел — конец! Он уже не мог отвести глаз. Раздражённый голос председателя напомнил ему, что к нему обращаются. Марк вошёл в свою роль свидетеля, однако его смятение было так велико, что он не мог вспомнить собственного имени. Сзади него послышался смех. Председатель призвал смеявшихся к порядку. Он хотел приободрить Марка. И мало-помалу Марк овладел собой; ему сделалось стыдно при мысли, что его заподозрили в трусости. А ведь у него перехватило дыхание из-за рожи, которая на него уставилась, из-за этого знакомого лица, но оно до того изменилось под ударами судьбы (включая побои, нанесённые в полиции), что Марк усомнился бы, если бы не встретился со свирепым глазом носорога. (Жан-Казимир верно подметил сходство! Но у носорога был только один глаз — он окривел.) Их взгляды встретились. Марк заметил, что Бушар резким движением пытается встать, но его сейчас же опять усадили жандармы, и Марк уловил поток ярости, первую струю, которая ударила из единственного глаза. Марк опустил глаза. Он был потрясён. Ему казалось, что виноват он и сейчас голос Бушара раздавит его. Он не видел второй струи. Бешеный взгляд внезапно смягчился, и в глазу Симона уже ничего не осталось, кроме сердечного и грубоватого презрения. Но Марк каждую минуту ждал, что его показание будет прервано какой-нибудь выходкой. И ему потребовалось время, чтобы освоиться. Он по-детски путался, но мало-помалу боязнь у него прошла. Зато теперь его задевали приглушённые смешки, какими публика встречала его беспомощный лепет. А председатель скорей поддерживал слушателей своей иронией, чем осуждал. Наконец, Марк встал на дыбы. И, как это бывает с людьми робкими, когда кровь ударяет им в голову, мгновенно стал изрыгать огонь. Единым махом он перескочил через все барьеры осторожности. Он произнёс не только защитительную речь (которой от него не требовали), но и вызывающее и резкое похвальное слово Симону. При первых попытках остановить его он встопорщился, как молодой петух, и стал нападать на социальный строй. Сухим и хлёстким вмешательством прокурор утёр ему нос и осадил его. Петушок растерялся, его заставили взять свои слова обратно. Едва взлетев, он с подрезанными крыльями упал в лужу и стал барахтаться. И скомканное свидетельское показание прошло без всякого блеска. Марк уходил уничтоженный и снова бросил на Симона взгляд, полный стыда. Глаз Симона смотрел на него и насмешливо и ласково; он как бы говорил: «Бедный мальчишка!..» Марк был смущён и взволнован; он смело кивнул Симону. Симон ответил покровительственным и фамильярным жестом — он поднял руку и послал Марку прощальный привет.
