Госпожа Бриссо искусно повела дело: сначала она пригласила вместе с Аннетой всего лишь трёх-четырёх близких друзей, потом — двух, потом — одного, потом — никого, кроме неё. И Аннета очутилась одна, лицом к лицу с четвёркой Бриссо. «В кругу семьи», — умильно говорила г-жа Бриссо елейно материнским, многообещающим тоном. Аннета чувствовала, что она в западне, но не убегала, — так хорошо было ей около Рожэ. Из любви к нему она снисходительно относилась к его родным, закрывала глаза на всё то, что в их среде её глухо раздражало. Тонкое женское чутьё предупредило дам Бриссо (хоть и велико было их самолюбие, но оно никогда не вредило их интересам): по молчаливому соглашению они стушевались — меньше говорили, взвешивали свои слова, часто оставляли влюблённых наедине, не вмешивались в их разговоры. Но лучшим защитником дела Рожэ был он сам. Он становился всё влюбленней, всё больше тревожила его Аннетина сдержанность, которая не так уж волновала бы его, если бы мать и сестра не указали ему на неё, и никогда он не был так обаятелен, как с той поры, когда поколебалась его самоуверенность. Он больше не разглагольствовал, его красноречие угасло. Впервые в жизни он старался читать в душе другого. Он сидел рядом с Аннетой, и его покорный, горящий, ненасытный взгляд молил живую загадку, пытался её разгадать. Аннета наслаждалась и его смятением, и не свойственной ему робостью, и тем, с каким боязливым ожиданием он подстерегает каждое её движение. Она колебалась. В иные минуты она готова была согласиться, произнести решительное слово. И всё же не произносила. В последнюю секунду инстинктивно отстранялась, сама не зная почему; вдруг начинала избегать признания в любви, которое собирался сделать Рожэ, и согласия. Она вырывалась из рук…
Но вот западня захлопнулась. Мать и дочь Бриссо обычно вслушивались в бесплодный разговор, притаившись в одной из соседних комнат. Иногда с деловым видом проходили по гостиной, улыбались. Бросали несколько приветливых слов, но не останавливались. А влюблённые продолжали долгую свою беседу.
Однажды вечером они рассеянно перелистывали альбом, который служил им предлогом сблизить головы, обменивались вполголоса своими мыслями и вдруг замолчали; Аннета тотчас же почувствовала опасность. Она хотела было вскочить, но рука Рожэ уже обвилась вокруг её талии, а жадные губы прильнули к её полуоткрытым губам. Она попыталась защититься. Но как защищаться от самой себя! Её губы вернули поцелуй, а хотели его избежать. И всё же она вырвалась, но тут, с другого конца гостиной, затрубил растроганный голос г-жи Бриссо:
— Ах, милая моя дочь!
И она стала звать:
— Адель!.. Господин Бриссо!..
И не успела ошеломлённая Аннета оглянуться, как её окружило всё семейство Бриссо — сияющее, умилённое. Г-жа Бриссо осыпала её поцелуями, прикладывала к глазам носовой платочек и твердила:
— Любите же его!
Мадемуазель Бриссо повторяла:
— Сестричка!
А г-н Бриссо, как всегда, промахнулся:
— Наконец-то! Сколько времени даром потеряли!..
Пока всё это происходило, Рожэ стоял перед Аннетой на коленях, целовал её руки, робким, пристыженным взглядом просил о прощении и твердил:
— Не отказывайте!
Аннета, словно окаменев, принимала поцелуи; мольба глаз, которые она так любила, путами связала её. Она сделала последнее усилие, попробовала сопротивляться:
— Да ведь я ничего ещё не сказала!
Но в глазах Рожэ мелькнуло такое искреннее отчаяние, что она не могла этого перенести: заставила себя улыбнуться; и когда лицо Рожэ засветилось от счастья, то её лицо тоже засияло от радости, которую она ему даровала. Она сжала его голову руками. Рожэ вскочил, крича от восторга. И они поцеловались под благословляющим взглядом родителей поцелуем обручения.
Когда вечером Аннета осталась дома наедине с собой, то почувствовала, что сражена. Больше она себе не хозяйка. Она отдала себя… Отдала себя! Жизнь свою отдала… Сердце сжималось от тоски.
