Сильвия задумалась и затем сказала просительным тоном:
— Моя большая, моя маленькая, мы с тобой встретимся в будущем?
— А ты так хочешь будущей жизни?
— Я хочу встретиться с тобой…
И добавила устало:
— Но давай сначала хорошенько выспимся. Мы здорово намытарились.
Она, такая неутомимая, не то чтобы пала духом, но чувствовала себя усталой и беззащитной перед лицом природы-разрушительницы, точно растение в последние солнечные дни, уже омрачённые осенним туманом. Однажды сёстры говорили о грозах, нависших над Европой, о завтрашнем дне, чреватом опасностями, и Сильвия, подумав о Марке, сказала:
— А знаешь, пожалуй, даже хорошо, что мы никого после себя не оставим.
Аннета не думала, что это так уж хорошо, но решила, что спорить бесполезно; ласково положив руку на лоб сестры, она спросила:
— А наш малыш?
Правда, Сильвия совсем забыла о нём! Но он прекрасно обходился и без них! Она понимала, что он первый сказал бы:
«Можете уходить! Не беспокойтесь обо мне! Я остаюсь!»
Однако она покидала его не без сожаления. Ей бы хотелось захватить всех своих. И отнюдь не из малодушия, нет! А потому, что отныне её не будет здесь, чтобы их защищать. Пока она была здесь, она бы не посмотрела на усталость, она сумела бы дать отпор всем бедам и опасностям!
Лежать в постели днём она отказывалась. Даже в часы самой несносной слабости она требовала, чтобы её усаживали в кресло. И вопреки всем запретам выходила из дому, волоча парализованную ногу, подымалась, спускалась по двадцати раз за каким-нибудь пустяком, за игрушкой, на которую мальчик не обращал ни малейшего внимания. Так что все заискивания Сильвии пропадали даром.
— Маленький негодник! Значит, мы уже не идём в счёт, — сквозь зубы ворчала Сильвия. — Ты, очевидно, не знаешь, что я могла бы произвести тебя на свет!
— Что это ты там бормочешь? — спросила Аннета.
— Да так, вспомнила старые проказы!
— Сбор винограда уже закончился.
— Но в чане отстаивается вино. Мы откупорим его в раю.
— Неужели ты намерена тащить твой чан на небо?
— А как же иначе? И моё винцо тоже. Мы разопьём его со Стариком.
— С каким стариком?
— С Господом Богом.
— И тебе не стыдно?
Но Сильвии ничуть не было стыдно. Она шутила со Стариком. Ей казалось, что это ему даже нравится. По правде говоря, она не так уж твёрдо была убеждена, что он существует. Но это обстоятельство её не мучило. Она не давала себе труда разобраться в своих колебаниях, где парижское озорство, чисто народное вольтерианство переплеталось со слепой верой. Большего Сильвия и не требовала. Аннета старалась не смущать сестру. С глазу на глаз сёстры прекрасно понимали одна другую. И для обеих это было самое главное. А всё прочее, — какое в сущности оно имело значение? Не «что знаю
«Верь, если хочешь, если тебе от этого легче! И сомневайся тоже — хуже не будет!.. Даже допустим, что там, наверху, кто-то есть, разве ему это повредит? Он достаточно смышлён, он поймёт. И добродушно посмеётся вместе с нами (как ты сама смеёшься, Наннета!..) Credo… „Верую…“ Если ему это нужно!.. Я ведь ни в чём не отказываю… Входи, господи! Ключ я оставила в дверях, доверие полное, я засыпаю… Если в ночи никто не войдёт, тем лучше, Нанон, я высплюсь… Так сладко спать, так сладко любить… Мне всё сгодится… Не мне, а тебе выбирать, господи!»
И был выбран вечер майского дня.
Не обращая внимания на все уговоры, Сильвия бродила по дому. Даже сейчас, вместо того чтобы пойти лечь, она стояла, опираясь на подоконник. Высунувшись из окна, она вдыхала аромат своего Парижа, его пыль и грохот, запах смолы, скреплявшей торцы мостовой, тепло последних лучей солнца, ласково касавшихся лица и нёсших из соседнего сада благоухание акаций. Она напевала песенку. Потом вдруг вскрикнула: «Ах!» — очень тихо, и это прозвучало, как нота в её песне. Аннета, подняв глаза, увидела, что Сильвия падает. Она бросилась к сестре и успела подхватить её на руки. Но сама зашаталась под тяжестью тела. Маленькая перепёлка оказалась тяжёлой и упала стремительно, будто её скосила пуля охотника. Аннета уложила сестру на пол, опустилась возле неё на колени. Сильвия глядела на неё, но уже издалека. Нагнувшись к её лицу, на котором ещё шевелились губы, Аннета скорее глазами, чем ухом, уловила прощальный шёпот:
— Аннета, любимая…
Глаза закатились. Со свистом разрезая воздух, пронеслась мимо окна ласточка. А над гудками автомобилей, как и тогда, в тот, другой вечер, заиграла пастушья свирель… Последние образы, которые пляшут, кружатся и заволакиваются туманом в глубине зеркала… Козочка взбирается по уличке старого Монмартра… Что там такое наверху? Она уже не успеет узнать. Она умерла, взбираясь, не зная, что умирает…
Вместе с Сильвией вторично умер Марк. Даже больше: умерла сама Аннета, сорок лет её жизни. Последний свидетель всех наших дней. Ушёл, исчез он, и так ли уж мы теперь уверены, что были эти дни?
