Опасное это было состояние. Вся кровь приливала к голове. Приливала к щекам, ко лбу, к глазам. Сильвия замечала это, только когда начинало ломить череп. Она нащупывала пальцем на шее маленькие шарики, которые пульсировали вместе с артерией. Она прекрасно сознавала, что для того, кто провёл деятельную жизнь, губительна неподвижность и сидение у горячей печки, а особенно когда такая печка пылает у тебя в мозгу.
«Наплевать!»
Будь что будет! Она решила делать всё, что ей нравится, как и всегда делала. Единственные посетители — Аннета и Жорж — журили Сильвию. Она хоть бы бровью повела! Никто никогда не мог на неё повлиять.
Но после трёх-четырёх припадков головокружения — один, правда, окончился печально: Сильвия ударилась лбом о раскалённую дверцу печи (Сильвия никому об этом не сказала), — она согласилась полечиться. Она очистила себе желудок, поставила к ногам горчичники, но образа жизни не изменила.
После долгого поста (из-за усталости, равнодушия, лени, из-за нежелания спускаться и подыматься по лестнице) на неё вдруг напал сильный голод, когда желудок и нёбо требовали своего, и Сильвия как-то разговелась целым блюдом устриц, гусиным паштетом, камамбером[385] и бутылочкой вувре. Ей просто повезло, что в этот день она по рассеянности не заперла входной двери и привратница, которой понадобилось передать письмо, вошла в квартиру. Она увидела, что Сильвия полусползла с кресла на пол, голова её бессильно свесилась на плечо. С ней случился удар. К счастью, в их доме жил врач. Он тут же оказал больной первую помощь, а когда Сильвия уже пришла в себя (она уверяла, что вовсе не теряла сознания), примчалась испуганная Аннета.
Но на этом кончились подвиги Сильвии, отстаивавшей свою независимость.
Аннета заявила, что раз Сильвия не способна вести себя разумно, жить одной ей больше не разрешат. Она схватит сестру, унесёт к себе, закроет на замок. Для вящей убедительности Аннета сделала свирепую мину, которую в прежние времена сёстры называли: «Слушаться!» Сильвия улыбнулась и попробовала было возражать, но язык с трудом повиновался, и она отдалась заботам сестры с видом невинной жертвы, безропотно подчиняющейся насилию, но взывающей о заступничестве к богам. В душе она была даже довольна. Неподдельное негодование Аннеты, её властный тон и объятия любящих рук вызвали в памяти Сильвии прекрасные минувшие дни, когда старшая сестра вот так же вихрем ворвалась в мансарду к маленькой больной швейке и увезла её с собой. И в эту же минуту Аннета, нагнувшись к Сильвии, прочла в её глазах отблеск воспоминания о тогдашнем похищении. И взоры их просветлели.
— Итак, старушка, — сказала Аннета, — мы снова вступаем в наше двадцатилетие?
— Вот уж действительно вступаем, — ответила Сильвия, указывая на зеркало, где отражалось её багровое лицо и расплывшееся тело. — «Когда пажом я был у герцога Норфолька…»
— Болтунья! Перепёлка! — ответила Аннета, обнимая сестру. — Чем она жирнее, тем аппетитнее.
— Так бери же скорей и вели зажарить! Теперь я гожусь только для вертела господа бога.
Но покинуть Париж Сильвия отказалась наотрез.
— Сюда меня посадили с самого начала. А если меня вздумают пересадить, я засохну на корню. И не смей говорить о моём переселении! Даже в окрестностях Парижа, даже в твоём любимом Медоне, выходя на прогулку, я первым делом ищу глазами Эйфелеву башню. Как только поезд перешёл заставу, мне уже кажется, что я попала за границу. И я с завистью гляжу на первый же обратный поезд. Только в Париже можно дышать. Здесь я и подохну, и нарочно широко открою рот — пусть я досыта наглотаюсь его милых запахов и шумов!
Поскольку Аннета не желала прибегать к насилию и не могла оставить сестру одну в таком положении, она решила переехать в Париж в квартиру Жюльена Дави, тем более что Жорж, на время отсутствия отца, предоставила её в полное распоряжение Аннеты. Сёстры поселились вместе. Жорж с Ваней остались в Медоне и приезжали навестить бабушек раза два в неделю, или же Аннета заглядывала к ним; а телефон аккуратно передавал утренние и вечерние приветы из городского дома в лесной. Конечно, такая бивуачная жизнь, неудобная для обеих и утомительная для Аннеты, не могла длиться долго. Но и жизнь Сильвии тоже. Обе сестры не строили себе на сей счёт никаких иллюзий и только старались не думать об этом. Прожит день, и то хорошо! Как и следовало ожидать, Сильвия была наиболее беспечной. Но и более лакомой до каждого дня. Целый день, да это же выигрыш! Вечером, полусонная, мысленно подводя итог прошедшим часам, она говорила:
— Ещё один, которого пруссакам не видать![386]
А наутро, проснувшись и проверив позиции, она удовлетворённо, но с изумлением замечала:
— Снова начинается…
