Домой она возвращалось одна. И в нетопленной комнате, даже не сняв шляпки, садилась к инструменту и старалась ощупью найти во мху след, оставленный прекрасными босыми ногами мелодии, которая только что прошлась по её сердцу. Нередко ей это удавалось, правда, на свой лад, ценой искажения правильной линии и истинного смысла, зато на потребу собственных чувств. В конце концов разве не так же искажал античные образцы, копируя их, юный властитель художников Рафаэль? То, что сильно любишь, делается твоим, твоей пищей. Не переусердствуй в почтении! Почтительный любит слишком сильно. А этого недостаточно!
Образ её жизни был теперь самый скромный: прислуги Сильвия не держала; расходы сократила. Только изредка строжайший закон экономии нарушался, — когда требовалось утолить приступ гурманства (никогда истинная француженка не сложит с себя почётного звания чревоугодницы) или же ради лакомства иного рода — тонкого белья, ласково льнущего к коже (от этой страсти Сильвия отказалась в последнюю очередь); за вычетом этих отступлений, Сильвия жила как монахиня. Поистине она превратила нужду в добродетель. Ибо того немногого, что осталось от её капитала, после того как она ухлопала основную его часть на школу и приёмных ребятишек, хватало теперь ровно настолько, чтобы обеспечить скромное существование отшельницы. Но большего ей и не требовалось. И таково было воздействие незаметной внутренней работы, что эта свободная дева, безудержно лакомившаяся любыми плодами, какие только ни произрастали в винограднике её желаний, находила отныне наслаждение в своём вынужденном нищенстве. Добродетель стала для неё необходимостью. Это можно сравнить лишь с наслаждением наготой. В основе этого совлекания всех покровов было нечто чувственное. Впрочем, могло ли быть у Сильвии что-нибудь свободное от чувственности? Всё, вплоть до полного самоотречения. (Так ли уж она отличалась этим от многих аскетов?)
Но Сильвия не желала допускать посторонних зрителей в свою скромную квартирку, которая из месяца в месяц принимала всё более нищенский вид, ибо хозяйка, не задумываясь, распродавала мебель, лишь бы удовлетворить каприз своего последнего владыки и возлюбленного — музыки. Она не отреклась от своей гордыни. Она неплохо сжилась с нуждой, но при условии, что это её и только её личное дело. Ей вовсе не улыбалось, чтобы кто-нибудь совал к ней нос, принюхивался с видом навязчивого сострадания. Сама Сильвия не держала в своей лавочке такого товара, как сострадание, и не желала получать его от других. «Потрудись, дружок, держать при себе свою жалость!»
Но гордая недоверчивость являлась далеко не главной причиной её добровольного затворничества. Истинный мотив его был тот, что оно нравилось Сильвии. Никогда бы не принесла она жертвы, если бы ей это было не по душе. Наслаждение было и осталось её законом. Сильвия принадлежала к кошачьей породе. И, подобно кошке, всю ночь рыскавшей по крышам, она ушла в укромный уголок, чтобы вволю выспаться. Уснуть там кошачьим сном — глубоким, сладким, бесконечным, непостижимым… Как не позавидовать ему!.. В нём райское блаженство, куда более подлинное, чем то, что сулит нам священное писание… Спать, спать… «Быть может, грезить…» И, конечно же, кошечка Сильвия грезила! Она, которая раньше никогда не мечтала (не было времени, ибо переход от зарождения желания к действию совершался мгновенно), теперь не отказывала себе в наслаждении мечтой! Выплачивала ей долг за всю прошлую жизнь и за все грядущие жизни. Сильвия, пожалуй, не могла бы сказать, о чём она мечтает (да и кто может? Хорошо ещё, если удаётся схватить две-три крошки, которые мы мнём в пальцах…). Но мечта потрясала её своим гуденьем, словно колокол. И временами Сильвия вся вздрагивала.
Целые богатства внутренней жизни, которым она не находила раньше применения в повседневной жизни — жизни сердца, жизни чувств (и в меньшей степени ума, хотя и в нём не было недостатка, — ум у Сильвии был отнюдь не абстрактный, а точный, практический, так сказать, «прикладной»), — все эти богатства открывались ей. Ничего нового. Жизнь была собрана из прожитых дней. Но, казалось, её когда-то рассовали по ящикам и картонкам, запрятали вглубь шкафа. Сильвия открыла шкаф. И теперь день за днём приводила всё в порядок. В порядок? В беспорядок! Она вдруг ловила себя на том, что задремала с кучей грёз на коленях, и кругом на полу разбросаны грёзы, грёзы… Сильвия подбирала одну, роняла, брала другую, снова хваталась за первую, уже не помня, что раньше трогала её и отбросила прочь… Заметив оплошность, Сильвия осыпала себя весёлой бранью…
«Настоящая корова на лугу: пережёвывает то, что уже десятки раз жёвано-пережёвано…»
Но это не очень-то помогало; через минуту Сильвия снова впадала в столбняк, с которым можно сравнить только приятное оцепенение после сытного обеда с вином… Счастливое это было состояние.
