Её поместили в угловой комнате, выходившей на перекрёсток. Все прочие комнаты, даже лучшая — спальня Жорж, с окнами в сад, Сильвию раздражали. Ей нужен был её Париж, пусть он будет рядом, внизу. Аннета заняла комнату напротив, через коридор. Дверей они не закрывали. Лёжа каждая в своей кровати, они разматывали через разделявший их пролив клубок минувших дней. Конечно, Аннета никогда бы не начала первой, она хранила весь клубок про себя. Но Сильвия, которой нечем было занять теперь свои проворные пальцы, принималась крутить веретено воспоминаний; чаще всего на заре, едва вынырнув из бездны свинцового сна, она начинала лепетать что-то, нетвёрдо произнося слова, как не совсем проснувшийся ребёнок. Аннета смеялась, слушая, как Сильвия напевает или рассказывает себе какие-то истории без начала и конца. Она беседовала сама с собой, подавала себе неожиданные реплики, меткие и забавные; она первая дивилась им, а от некоторых даже сама приходила в смущение. Тогда Аннета кричала ей:
— Браво! Попалась!
Когда же Аннета упорно хранила молчание, Сильвия, не выдержав, начинала вздыхать и потихоньку спрашивала нежно, вкрадчиво, нетерпеливо, умоляюще: «Аннета, ты спишь?», потом шёпот становился громче, переставал быть шёпотом и переходил в громовое: «С добрым утром».
— С добрым утром, скажи мне с добрым утром. Аннета, ты спишь? Ты не спишь! Тебе просто наплевать на меня. Чёрт побери! Я сейчас тебе уши надеру…
Аннета ворчливо отзывалась:
— А ну, спать! Оставь меня в покое.
— Уф! — с облегчением вздыхала Сильвия. — До чего же хорошо! Моя Аннета мычит. Значит, мы ещё в долине живых…
Иногда молчание вызывало в Сильвии не просто беспокойство, а даже страх. Вырвавшись из провалов сна, которые засасывали её почти как смерть, Сильвия была не совсем уверена в том, что ещё жива. Но, по мере того, как энергия её таяла, пробудившись, она после таких ночей становилась подобна водоёму, переполненному любовью, которая жаждала излиться, жаждала в обмен на отданное ею вобрать ответное чувство. Аннета невольно поддавалась этой неотразимой жалобе. Она вставала с постели, шла к младшей сестре, обвивала руками её пухлую шею. Неподвижность сковывала тело отяжелевшей Вирсавии. Её полную грудь покрывал пот. Дыхание было чуть хриплое. Но запястья рук не потеряли гибкости, а красивое лицо, освещённое мягкой улыбкой, было прекрасно, красивее, чем обычно.
Сильвия почти никогда не грустила о прошлом. С поразительным спокойствием она прокладывала себе путь между катастрофами, отметившими две эти жизни. Однажды она вспомнила вслух о смерти своей маленькой дочки; но в словах её не чувствовалось горечи: она довела свой рассказ до конца с какой-то странной нежностью, поглаживая руку Аннеты. Это умиротворение было огромным благом для Аннеты, возвышало в её глазах Сильвию. Аннета глядела на сестру с уважением, но сердце её мучительно сжималось. Если человек достигает такой степени отрешённости, значит недолго ещё продержатся последние узы…
Однако они держались. Сильвия по-прежнему была привязана к земле. Ни на минуту не теряла с ней связи. В отличие от Аннеты, Сильвия не могла, как та после смерти Марка, утратив свои иллюзии, идти по этому морю и не погружаться в его волны. Приближение смерти, о наступлении которой недвусмысленно говорила новая фаза болезни — перемежающаяся лихорадка, оцепенение, против которого тщетно пытается бороться приглушённое сознание и, словно насекомое, описанное Фабром, видит, как его пожирают живьём, как отрывают от него целые куски, но, парализованное врагом, не может даже пошевелиться, — все эти признаки вдруг испугали её. Сильвия не понимала, что же такое происходит. Она терялась! Мир, лишённый форм, который заполнил её маленькую вселенную, не имел для неё никакого смысла. Ей нужны были её Сильвия, её Аннета, её Марк… Неужели они ускользнут от неё?
«Но что же это такое? Что это такое?»
Она совсем растерялась. От этих мыслей её охватывал трепет, и она гнала их прочь.
Только однажды у неё вырвался крик смятения и любви.
— Ах, — сказала она как-то вечером, и из разжавшихся пальцев выпал на одеяло платок, — ах, если бы там, в этом Ничто, было такое место, где бы мы могли встретить всех, кого любим, и высказать им всю свою любовь, которая не была высказана!
Аннета была тронута. Только раз, один-единственный раз обнаружила себя вся глубина той страстной нежности, которую эта сухая, насмешливая и практичная женщина подавляла всю свою жизнь. Воцарилось долгое молчание, затем Аннета сказала (она грезила вслух):
— А не кажется ли тебе иногда, что среди тех, кого бы нам хотелось встретить, есть ещё и другие, кроме тех, которых мы видели в этой жизни?
Этот неожиданный вопрос поразил Сильвию.
— Как ты пришла к такой мысли? — спросила она. — Мне казалось, что я никогда не думала об этом, пока ты не заговорила. А после твоих слов мне кажется, что я тоже думала об этом. Но что это такое? Как, по-твоему?
Аннета провела ладонью по глазам:
— Уже не помню.
— Как это странно. Кто знает, быть может мы прожили не одну, а несколько жизней.
