Ю. Ш.: Да, о чем и вопрос! Я везде выступаю, говорю: давайте каждый день в заголовке газет и в анонсах любой телепередачи писать: отчитайтесь, как используем во имя и во благо России. Потому что уже сейчас, в 2000-е годы была конъюнктура великая, цена высокая, и очень большие деньги пришли. Мы видим изменения? Конечно! Например, Сахалин, где я в 1993-м такое убожество увидел. Убожество тупиковое! А рядом – Япония процветающая. Люди-то стали ездить туда-сюда в Анкоридж, на Аляску. И тут убожище и тупик, а там, извини, на таких же островах… да. И до, условно, Калининграда многое изменилось? Да, конечно! Но вопрос-то, особенно сейчас, при наших великих испытаниях и санкциях: мы решили многие проблемы? Нет. У нас неплохое было авиастроение. Может быть, третье в мире. А где оно сейчас? То есть мы не вложились? «Уралмаш» великий, в 1990 году – это гигант. В Китае такому завидовали. Он выпускал 300 буровых. Сейчас 30 не может выпустить. Поэтому можно ли сказать, что мы вложили? И мы в технологической зависимости и диверсификации много сделали? Сделали. То, что нужно для страны, мы сделали на 10 %. Поэтому красным надо писать: «Братцы, ну, куда гроши вложили? Что дает отдачу?»
В. Л.:
Ю. Ш.: Запасы есть. Спорили еще в 1990-е, тоже мне приходилось выступать: не расстраивайтесь, нефть и газ есть. Вопрос: как взять?
Понятно, что технологии развивай, а нефти и газа достаточно. Но все равно каждому периоду – свое развитие. Значит, мы где-то подошли в Тюмени к моменту, когда обязаны заниматься переработкой, вплоть до композитов… То есть то, что мы когда-то провозгласили, «от скважин до бензоколонки», мы же провозгласили не просто, а создали компании потому, что поняли: мы качаем нефть, а деньги не возвращаются. И единственная отрасль из четырех министерств, которая сумела сделать реформу компаний, вертикально-интегрированную, как мы называем. Единственная. И они к 2000 году стали давать уже эффект после структурных преобразований. Так вот, сейчас…
В. Л.:
Ю. Ш.: Не только. Еще дальше. Это нефтепереработка, нефтехимия, композиция – даже это уже вчерашний день. Надо уходить на энергетику высокого передела. И на химию сверхвысокого передела. Я не знаю, это будут биопродукты, химпродукты. Компании должны уходить все дальше и дальше – это будущее. И в связи с этим территории, которые дают это ценнейшее сырье, обязаны получать возвратом и правильно строить стратегию развития. Все-таки города дальше на Ямале нельзя создавать. У нас вахтовый метод сейчас крайне себя оправдал. Крайне. И условия хорошие, и у нас городки прекрасные. Ноябрьск, например…
В. Л.:
Ю. Ш.: Давайте я отвечу предельно искренне.
В. Л.:
Ю. Ш.: На каждом отрезке времени я максималист. Для каждого какого-то своего уровня мне всегда хотелось не в должности быть, а лучшим среди похожих, ну, условно, лучшим там мастером, лучшим главным инженером, лучшим начальником управления. А раз так, то это же приходилось планку задач повышать. Но когда мы в семье обсуждаем, то самый тяжелый период – это все-таки 1980-е годы.
В. Л.:
Ю. Ш.: Вот представьте, они ушли в забастовки в 1989 году.
В. Л.:
Ю. Ш.: И это же было уже ужасно, и для Советского Союза, и вообще для всех. Угольная отрасль к 1993 году съедала полтора, что ли, процента ВВП. На дотациях, представьте.
В. Л.:
Ю. Ш.: Вы знаете, дотации идут. Министр, что: делить? Да вроде святое дело: дели – не хочу. И потом еще объясняй, что дали мало, ребята, ну, вот видите, как – бюджет.
В. Л.:
