Н. Ж.: В Одессе. Это были 1990-е. Это вам я могу рассказать, вы же наверняка понимаете, что такое 1990-е годы.
В. Л.:
Н. Ж.: Я недавно молодой девушке сказала: «Вы же знаете, как было тяжело в 1990-е годы?» Она посмотрела на меня с большим удивлением.
В 1990-е годы нужно было зарабатывать, а работы не было. Я работала в Казахстане в проектном институте (я по образованию гидролог, технарь), ездила в экспедиции. Я совершенно из другой истории, совершенно не искусства, не литературы человек.
В. Л.:
Н. Ж.: Да, я окончила Одесский гидрологический. Потом работала в Казахстане в экспедициях по малым рекам, писала научную работу.
Просто суперматематическую – гидротехника, гидравлика. Вот это мое!
В. Л.:
Н. Ж.: Профессия была. Но так как всё рухнуло, я по ночам подрабатывала: шила на какой-то фабрике весь этот ассортимент, что шьет Одесса ночью, – джинсы и проч. Потом еще где-то подрабатывала нянечкой. Здоровья тогда было много: куда позвали, туда и шел подрабатывать.
Мне позвонили и сказали: «Открывается Клуб одесситов. Нужно несколько человек, возьми пару подруг. Работа: кофе-чай подать, убрать посуду, помыть полы».
В. Л.:
Н. Ж.: Да. Поэтому я точно знаю дату, когда мы с Мишей познакомились: это было открытие Клуба одесситов. 10 сентября. Мы попили кофе и всё. И как для любой женщины-одесситки появление Жванецкого – это было что-то священное. А потом он…
В. Л.:
Н. Ж.: Для Одессы это была «священная корова». Как бы он ни маскировался, нас преследовали толпы. В 24 года у меня все поклонники были моего возраста, ну, чуть старше. И это все было такое… Моряки или торговцы, я уже не помню. Из института даже никого приличного не было. И когда я с Мишей познакомилась, то вдруг поняла, что мне очень нравятся умные мужчины. Та-дам! И после этого уже больше не могла разговаривать с другими. Мы же не сразу стали жить вместе, сначала встречались, приглядывались. И в страшном сне не могла представить, что буду жить с 56-летним. Сейчас мне 56 лет. И сейчас я совершенно спокойно это представляю.
Тогда, конечно, не могла. Поэтому мы очень долго приглядывались друг к другу.
В. Л.:
Н. Ж.: Он не то чтобы сосредоточен. Во-первых, я его каким-то образом…
В. Л.:
Н. Ж.: Даже собирала. Миша сам никогда ничего не выкидывал.
В. Л.:
Н. Ж.: Да. Всякие афиши и прочее. Иногда мне присылали Мишину книгу со словами, что есть подписанная книжка, но она нам как бы не нужна. Не знаю, кто-то обижался на что-то, видимо… Да, были и такие – звонили со словами «заберите свои книжки» или какие-то еще вещи. И я совершенно спокойно все это забирала. Мне передавали чьи-то письма от каких-то поклонниц и говорили что-то вроде: «Вот Машенька умерла, но у нас осталась переписка». Хотя оказывалось, что это не Мишины письма, а ее. Неважно, я всё брала. Честно говоря, никогда не читала это при жизни… У меня очень темпераментный характер, как у южанки, и я понимала, что, если увижу что-то не то, не сдержусь, пойду выяснять отношения.
Поэтому я все складывала. А сейчас мы перебираем это. Мне помогает наша секретарь, которая работала при Мише. Она замечательно разбирает его почерк. И мы с ней раза два в неделю утром заходим и просто берем очередную коробку и разбираем: это рукописи, это на выброс, это дубликаты, это документы, это о деньгах, это письма. И всё раскладываем по стопкам.
В. Л.:
Н. Ж.: Да. Мы разобрали примерно 20 % из всего. И уже есть ящик с неопубликованным.
В. Л.:
Н. Ж.: Есть что публиковать. Правда, некоторые вещи прям совсем советские…
В. Л.:
Н. Ж.: Нет. У него черновиков вообще не было.
Он писал все начисто, никогда ничего не переписывал. Только для выступления переписывал.
В. Л.:
Н. Ж.: От руки. Я просто благодарна, что у него было все от руки. Представляете, сейчас мне разбираться с компьютерным наследием или с печатным?!
В. Л.:
