— Да, это именно то, что я имел в виду! У нас теперь все так пишут.
И Кьетт согласился:
— Да-а, вот это высокая поэзия — не подкопаешься! — И хоть почудилась Ивану в его восхищении ирония, на самом же деле оно было совершенно искренним, просто в поэзии нолькр не разбирался совершенно. — Чудесный стих! А говорил — камур не поможет! Еще как помог!
— Прекрасное стихотворение! — вторил снурл. — Философское, полное скрытого смысла…
— Нет, вы серьезно, что ли? — поразился Иван. — Думаете, с этим можно идти на площадь?
— Безусловно! — подтвердили спутники в один голос.
— Только знаешь что? Ты не мог бы нам растолковать, про что именно оно, стихотворение твое? — попросил Кьетт смущенно. — А то интересно просто…
Эх, вот задача!
— Да я и сам не знаю толком! У меня от вашего камура крыша малость поехала, вот и сочинилась муть какая-то шизофреническая! Не могу я ничего объяснить!
Кьетт не отставал.
— Ну хоть немного, пожалуйста! Вот, к примеру, аксолотль, амбистома — кто это?
Ну, это Иван, слава богу, знал от своего саратовского приятеля Андрюхи, совершенно повернутого на почве всяких террариумных обитателей. Дома он держал тритонов, жаб, десяток разных ящериц и ручного удавчика по кличке Дятел. И о чем бы ни шел разговор, Андрюха удивительно ловко сводил его к своим ползучим любимцам. В результате в рептилиях, амфибиях и прочих гадах Иван смыслил гораздо больше, чем хотел смыслить.
— Амбистома — это такая земноводная тварь, на саламандру похожа. А аксолотль — это ее личинка, вроде как головастик у лягушки. Только головастик размножаться не умеет, пока взрослой лягушкой не станет, а аксолотль — пожалуйста. Размножается в личиночной стадии. Это называется
— Как это хитро у них устроено! — восхитился нолькр. — А дальше?
— Что дальше?!
— Ну дальше теперь объясняй! Почему вы с ним родичи? По чьей линии?
— С кем мы родичи? — опешил Иван.
— Да с аксолотлем же! У тебя так в стихе сказано!
— Правда? — искренне удивился поэт: мутный стих сразу же вылетел у него из головы, он уж и не помнил, про что там. Пришлось заглянуть в запись. — Эх, и верно… Ну это я так, для красного словца. Никакие мы с ним не родичи на самом деле, ничего общего!
— Да? Ну ладно, — немного обиженно буркнул Кьетт, было видно, что Ивану он не слишком-то верит. — Но имей в виду: от родственников отказываться грешно, даже на словах!
— Учту непременно! — обещал Иван, радуясь втайне, что дело не дошло до аминокислот и расширяющейся Вселенной. — Ладно, давайте уже спать! Что-то меня с камура вашего совсем развезло! Точно — наркота! В жизни его больше в рот не возьму!
Переночевали они в домике Мыза на двух сдвинутых соломенных матрасах. В темноте через их тела постоянно кто-то аккуратно переступал, жеманно хихикал и тряс чуть не над самым носом оборками ночных рубашек. Похоже, это камур настраивал гемгизских девиц на романтический лад. Но путники, вымотанные за день, хотели только одного — выспаться как следует, им совсем не до амуров было. Тем более что завтра предстоял такой трудный день.
Проводить гостей до городской площади вызвался сам Мыз — в одиночку они бы никогда туда не добрались.
Наверное, целый час пришлось плутать в хитросплетении переулков, все больше удивляясь местным странностям. И ведь даже условились заранее: не удивляться ничему, все воспринимать как должное — не получалось!
Взять, к примеру, заборы. Обычно их ставят для того, чтобы оградить территорию, отделить собственные владения от чужих. В Гемгизе же далеко не все заборы могли похвастаться замкнутостью контура. Просто возникала вдруг стена поперек дороги — добротная, каменная, но совершенно непонятно, с какой целью установленная, потому что с обоих концов ее можно было не только обойти, но даже объехать на телеге. Часто на такой стене сидела тварь, тоже очень странная — без рук, без ног, только голова и хвост, вроде гигантской пиявки со злыми глазами и круглым ртом. На испуганный вопрос: «Это еще кто?!» — проводник пренебрежительно махнул рукой, дескать, не обращайте внимания, и какое-то труднопроизносимое зудящее слово назвал. «Коловерша», — возникло у Ивана в голове, но яснее от этого не стало. Тогда он попытался связать оба явления воедино: «Это для нее специально стенку построили? Чтоб было где сидеть?» Но Мыз его предположения не подтвердил: «Ну вот еще! Кто это станет ради коловерти стараться, строить? Облюбовала готовое и сидит теперь!» — «А зачем тогда здесь стена?» — «Ну как же? Забор это! Для благоустройства он!» Вот и разбери, что к чему!
Впрочем, заборами и коловершами странности не ограничивались, а только начинались.
