завывал чтец,
В таком вот духе. Стихи были откровенно плохими, посланцы томились, публика зевала. Но в целом процедура была чрезвычайно благопристойной: никакого свиста, улюлюканья, тухлых яиц и овощей. И посланцы никого не прерывали, обязательно выслушивали очередное творение до конца, прежде чем указать перстом вниз, себе под ноги. Получив такой знак, неудачливый поэт покидал помост, возвращался в толпу слушателей, и его место занимал новый претендент. И только один из сотни получал другой знак: посланник благосклонно кивал головой. Тогда толпа разражалась громом аплодисментов, а побледневший от радости чтец перемещался в глубь помоста, за кресла, и присоединялся к жалкой кучке таких же взволнованных и бледных счастливчиков. Прирастала она медленно — примерно на одного человека в час. «Ай, нынче посланники суровы!» — сокрушался Мыз, оказалось, он тоже собирался читать и волновался чрезвычайно. Должно быть, именно поэтому, когда чинно, без споров и склок продвигающаяся очередь дошла до него, бедняга перезабыл все слова, промямлил что-то маловразумительное о весне и цветочках, расплакался от огорчения и убежал, не дождавшись знака. Вослед ему не полетело ни единого смешка — только сочувственные взгляды и вздохи.
А следующим был Иван! И ни с того ни с сего душа его вдруг ухнула в пятки, а ноги будто приросли к земле! И то сказать, последний раз он публично читал стихи (притом чужие, не свои!) во втором классе начальной школы, на утреннике в честь Женского дня, и выступление было таким «удачным», что с тех пор его на сцену никто не приглашал. А тут — собственное сочинение, многотысячная толпа, чужой мир, костюм этот дурацкий…
— Иди же, руза тебя загрызи! — рычал Кьетт в ухо, толкал в зад, потом уже и за руку тянул. — Ну что ты застыл, как статуя короля Фимора?! Очередь пропустим! Не успеем в десятку войти!
Но Иван буквально в ступор впал. А к помосту уже спешили протолкнуться другие.
— А, была не была! — вскричал Кьетт Краввер отчаянно. — Влек, приведи пока в чувство этого осла, а я пойду место займу! — и одним нолькровским прыжком взвился на помост. И так это у него лихо получилось, и такой он был хорошенький в новой своей курточке и затейливой шапочке с пером, что толпа одобрительно загудела, и даже посланники, успевшие утомиться до предела, заметно оживились.
Испытывал Кьетт хоть какое-то волнение или нет — осталось в тайне, во всяком случае, стих свой о брачных проблемах благородного семейства оттарабанил бодро и без запинки, весело глядя посланцам в глаза. Он ни на что не рассчитывал, просто время тянул. Каково же было его изумление, когда оба старичка вдруг дружно закивали! Конечно, не качество текста и исполнения было тому причиной, а единственно обаяние юности, но суть дела от этого не менялась: сам того не ожидая, Кьетт оказался седьмым в группе избранных!
Так мог ли Иван после такого успеха товарища позволить себе малодушие? Он сгреб волю в кулак, твердым шагом взгромоздился на помост и, стараясь придать физиономии выражение глубокомысленное и философское, обнародовал-таки свое творение!
Надо сказать, что подавляющее большинство стихов, прозвучавших в тот день, были о любви. На этом заезженно-амурном фоне произведение Ивана выгодно отличалось своей, мягко говоря, оригинальностью. Должно быть, именно это повлияло на положительное решение «жюри», трудно предположить, что они нашли в нем еще какие-нибудь достоинства.
Итак, Иван стоял над толпой, плечо к плечу с Кьеттом… А Болимс Влек вдруг осознал, что остался совершенно один! Он понял то, о чем они как-то не задумывались раньше: очень сомнительно, что победителям этого поэтического состязания будет позволено отправиться в столицу в сопровождении друзей! Повезут ли их на телеге, отправят через портал или иной способ транспортировки изыщут — в любом случае лишние места при этом вряд ли будут предусмотрены!
И тогда движимый отчаянием снурл ринулся на «сцену».
В наступившей тишине жутко, как гром с ясного неба, звучали слова, пришедшие во сне. И не только они.
