Когда воображаемая интеллектуальная чаша делегатов была переполнена, акцент подпитки был перенесен на пищу телесную. Огромная столовая гостиницы пестрела темными сановными одеждами и разноцветными пятнами одеяний немногочисленных простых смертных. Приметив свободное место за столиком недалеко от входа, я нерешительно двинулась к нему, старательно обходя мебель и батюшек. Рождалось впечатление, что нахожусь в чужом государстве, с географией, культурой, обычаями и законами которого совершенно не знакома. Поэтому страшно обрадовалась Ганне, которая схватила меня за руку и усадила рядом с собой за столик. Мы расстались несколько часов назад перед входом в зал заседаний, потому что белорусская Аня пошла искать «своих». А теперь вот нашла меня в толпе.
Рядом с ней сидел молодой и очень симпатичный батюшка. Пронзительный взгляд голубых глаз и чуть заметная улыбка в густой окладистой бороде не вязались с нахмуренными бровями и общим суровым обликом священнослужителя.
– Познакомься, Ниги, это отец Всеволод, мой духовный наставник.
Теплота и нежность, прозвучавшие в голосе Ганны, скорее сигнализировали о скрываемом желании стать матушкой, нежели о стремлении покаяться в грехах и получить наставление. Но кто разберет этот неведомый мир смирения и веры?
Шум в столовой внезапно стих. Миряне и духовники поднялись со стульев, и зал заполнил стройный гул молитвы. В этот момент я порадовалась, что сразу не накинулась на еду, до начала церемониала. Поскольку ни предписанные жесты, ни слова обращения к Богу были мне неизвестны, то оставалось лишь покорно стоять, с любопытством всматриваясь и вслушиваясь. Поглотив намоленную пищу, мы с Ганной направились в номер.
И тут в коридоре я увидела сидящего на корточках нахохленного и насупленного мальчишку лет двенадцати. Рыжие вихры торчали во все стороны, руки беспокойно теребили штанины, а во взгляде читалась отчаянная решимость противостоять любым попыткам нарушить нарочитое прилюдное одиночество. Не знаю, что толкнуло меня присесть рядом с этим всклокоченным человеческим детенышем. Наверное, едва осознаваемое ощущение сходства эмоциональной реакции на происходящее вокруг. Мой «внутренний ребенок», ведомый окрепшим в боях за взросление «внутренним родителем», явно не хотел сдавать позиции самосохранения, опасливо глядя на внезапно изменившийся социальный пейзаж.
Какое-то время мы сидели молча. Мальчишка лишь бурно сопел, видимо, ожидая несанкционированного вмешательства в собственную автономию. Ганна тактично удалилась, правильно оценив ситуацию.
– Спасибо, что не прогнал, – почти шепотом сказала я, – коридор-то большой, но одной как-то неудобно, да и скучно.
– Да мне чё, сиди, – небрежно кинул пацан. Мы еще помолчали.
– Тебя тоже «достали»? – предположила я без особой заинтересованности в голосе.
– А тебе чё?
– А меня «достали», все такие умные кругом, правильные, Богу молятся, жизни учат, хочется от всех сбежать, да не получится.
– Ага, папуасы замучили уже.
– Папуасы? Круто. А главное – точно. Колись уже, что ли, как тебя зовут? Я – Ниги.
– Злобатрикс.
– Ага, ник?
– Типа прозвище.
– А чего вдруг? Такой злой? Вроде, не похож.
– Кому как.
– А чего в этой обители делаешь?
– Привезли, блин, как собак на выставку. Наш батюшка показуху какую-то готовит на этой вашей сходке. А мы ему послушников должны изображать. Взрослые думают, что мы тупые, ничё не понимаем. Директрисе нашей детдомовской сказку рассказали про экскурсии и духовное взросление. Вот нас и отправили с Фрекен Бок. А эти гады…
– Безродько, вот ты где! Марш в комнату! Отец Михаил уже занятие начал, – грозно раскатилось в коридоре эхо. Дородная женщина в цветастом платке надвигалась на нас по коридору.
– Началось, блин! – процедил сквозь зубы Злобатрикс, поднимаясь.
– Пока не закончилось, скажи, в каком номере ты живешь? Может, в гости приду, – быстро проворила я, задерживая руку мальчишки в своей.
– Не надо в гости. Я вечером в коридоре тебя ждать буду. Только от пастухов избавлюсь.
– Ладно, не серчай, встретимся. Никакой ты не злой, – эта фраза прозвучала уже вдогонку нехотя удаляющемуся сироте.
В номере меня ждал уютный запах кофе и приятная улыбка заботливой Ганны.
– Сядай, адпачні, то есть отдохни, – захлопотала соседка, – як паразмаўлялі з хлопчыкам? Вы же с ним не знаёмыя. Зачем тебе надо было с ним говорить?
– Интересный вопрос, действительно. Наверное, потому что не смогла пройти мимо обиды и одиночества. Ощутила понимание и симпатию, немой призыв о помощи. Мне тоже как-то не по себе на этой конференции. Но я – взрослый человек, а он еще очень мал, чтобы легко справляться со свалившимися на него проблемами.
– И какие у яго проблемы?
– Поскольку он сирота и воспитывается в детдоме, можно легко понять, что ему не хватает любви, поддержки и внимания. Но тут, на конференции, он страдает еще и потому, что стал заложником недобрых взрослых аппаратных и политических игр. Ему тяжело, неуютно и одиноко, он зол и расстроен. Почти как я.
– Сірата?!? О, я разумею. И что ты теперь будешь рабіць?
