– Не знаю пока. Хотя бы поговорю, постараюсь успокоить, утешить. Глядишь, и мне самой станет легче и радостнее на душе… Ты мне лучше про отца Всеволода расскажи, – сменила я тему не без лукавого умысла, – такой импозантный молодой мужчина. Давно вы знакомы?
Краснея и все глубже закапываясь в белорусский, Ганна поведала мне печальную историю со счастливым концом. Оказывается, ее родители, окончательно породнившись с зеленым змием, перестали уделять внимание дочери, которой в тот момент едва исполнилось пять лет. Сердобольные деревенские соседи не оставляли девочку вниманием, периодически подкармливая и отдавая вышедшие из употребления в собственных семьях детские вещи. Государство заметило бедственное положение ребенка только тогда, когда ее фамилии не оказалось в школьных списках. Милицейские и социальные службы отсудили Ганну у непутевых родителей в пользу органов опеки, вверив заботам воспитателей детского дома. Царившие в детдоме законы волчьей стаи быстро превратили девочку из пушистого котенка в озлобленную тигрицу. Обидевшись на весь белый свет за свою несчастливую судьбу, Ганна мстила всем и каждому, буквально выгрызая кусочки радости из серой стены тусклого бытия. Карательные, воспитательные и увещевательные меры были системными, однотипными и абсолютно бесполезными. До тех пор, пока она не встретилась с Всеволодом.
Начинающий пастырь маленького сельского прихода по чистой случайности оказался включенным в состав очередной выездной комиссии по надзору, контролю и так далее за работой заведений для сирот. Во дворе детского дома он заметил одиноко качавшуюся на качелях худощавую девочку с непримиримым блеском в прищуренных глазах. Отец Всеволод стал практически первым взрослым в осознаваемой жизни Ганны, кто, несмотря на явное противостояние и агрессию, проявлял терпение и приятие без осуждения и давления. Священнослужитель под свою ответственность выхлопотал у администрации детдома позволение для девочки посещать церковь два раза в неделю. Так началась их созидательная и взаимная дружба. Отогревшись душой, Ганна стала другим человеком. И теперь в огромном океане бурной жизни она не боялась оступиться или потеряться, потому что путь ей указывали два безошибочных маяка – вера и отец Всеволод.
– Пасля школы я вывучылася на бухгалтара. І зараз працую в лавке пры царкве, – закончила соседка свой рассказ, – цяпер ты разумееш, чаму я так цікавілася тваім разговором з гэтым сіратой. Ты божы чалавек, Ниги. Я чувствую.
– Спасибо, что веришь в меня, но думаю, что все гораздо прозаичнее. Есть у Маршака такие или почти такие строки в детской пьесе: «Кто сам просился на ночлег, скорей поймет другого». Как ни странно, этот мальчик дал мне возможность преодолеть собственные внутренние проблемы, почувствовать себя кому-то нужной.
– Ладно, пойдзем у залу, канферэнцыя продолжается. Бацька Всеволод мяне ждет, – оборвала наше общение Ганна.
Перетерпев еще один сеанс промывания светских мозгов чистой водой церковного просвещения, я вновь оказалась в столовой в окружении возносивших молитву Господу за хлеб насущный. Особой благодати я не ощущала, но определенное уважение к свято хранимым традициям тихо скребло мозжечок.
Поздно вечером Злобатрикс сидел на прежнем месте в коридоре. Показалось, а может быть, так и было, он обрадовался моему появлению.
– Привет, друг! Как оно ничего? – весело поинтересовалась я.
– Да ничё, а ты как?
– Сложно… Радует, что есть ты. Хоть душу отведу в непринужденной беседе с хорошим человеком, – приземлилась я рядом на корточки.
– Со мной, что ли? С чего ты взяла, что я хороший?
– Чувствую. А как тебя на самом деле зовут, господин Безродько? Не нравится мне этот твой «Злобатрикс». Глупость какая-то. Ты совершенно другой.
– Леха я. Алексей. Только меня никто так не называет, – с обидой проговорил мальчишка.
– А я буду. Можно?
– Как хочешь. Мне все равно.
– Расскажи мне про себя, Лешка! Как ты живешь, чем увлекаешься, что любишь делать, кого ненавидишь, чего добиться хочешь в жизни?
– Ни фига себе! Вот так тебе все и выложить? Зачем это?
– Интересно. А я тебе про себя расскажу, хочешь?
– Хочу…
Мы проговорили несколько часов, рисуя друг для друга картинки из собственной жизни: смешные и глупые, страшные и горькие, радостные и обидные. Время текло незаметно, а общение становилось более непринужденным и откровенным.
Далеко за полночь я добрела до койки, преисполнившись благодарности своей заботливой соседке, которая и кровать мне расстелила, и лампу включенную на тумбочке оставила. Под мерное сопение Ганны я еще долго не могла уснуть, растревоженная думами о своем новом юном друге. Воистину скудная фантазия у государевых работников. Почему бы не дать подкидышу фамилию Счастливцев, или Успехов, или там Додельнов? Обязательно надо предрешить дальнейшую, и без того нелегкую, судьбу ребенка унылым и скорбным тавро – «Безродько». Как будто он, Леха, не помнящий родства, виноват в роковых ошибках взрослых людей.
