Под покрывалом легкой дремоты я уже писала будущие письма Доброму Злобатриксу, на которые он обязательно ответит. И какое будет счастье, разбирать его каракули с ошибками и дарить ему свое внимание, искренне и бескорыстно. Пусть на тысячную долю деления, но это повысит градус его доверия к миру и уверенности в себе. А моей жизни придаст осмысленности и сердечности.
Следующий день конференции был практически под копирку срисован с предыдущего. Разве что изменились лица над шпилем микрофона. Рясы, пиджаки и костюмы попеременно призывали любить Родину под страхом Божьей кары. На меня снизошла благодать в форме почти полной отрешенности от происходящего. Лишь по краю сознания далеким паровозным гудком отмечалось расписание прибытия и отбытия пунктов программы мероприятия. Оказавшись вечером в номере, я не смогла скрыть явного облегчения от прекращения моральных мук. Сбросив обувь, плашмя упала на кровать.
– Боже, неужели это богоугодное моральное истязание закончилось? – вырвалось из меня.
Ганна только протяжно и укоризненно вздохнула и приготовила мне кофе. И тут в номер постучали. Открыв дверь, соседка несколькими словами перебросилась с визитером, а потом посторонилась, пропуская внутрь средних лет мужчину с округлой седой бородкой и колючим взглядом темно-серых глаз. Пришлось принять сидячее положение и ответить на приветствие.
– Доброго вечера, девушки. Я, собственно, пришел поговорить с тобой, – заскорузлый палец гостя ткнулся практически мне в лицо.
– Не очень понимаю, почему на «ты». Но раз пришли – говорите. Чаю? Кофе? Печенье?
– Не надо ничего, спасибо. К вам меня привел духовный долг.
Сейчас мне влетит за несанкционированные разговоры с мальчишкой, почему-то подумала я. Но мужчина пришел по другому поводу:
– Я еще вчера заметил, но не знал, где тебя найти. Во время молитвы в столовой ты отмалчиваешься и только зыркаешь по сторонам. А сегодня во время выступления Его Преподобия вообще была занята посторонними занятиями. Так нельзя!
– Извините, уважаемый, не могли бы вы представиться. Не очень понимаю, по какому праву вы взяли на себя роль обвинителя.
– Я – церковный староста Владимир. Сюда меня привел мой долг служения. По праву истинной веры я хочу помочь вам искупить грехи.
– Спасибо, я признательна вам за внимание к моей скромной персоне, но помощи я, вроде, не просила. Если говорить о молитвах, то никто и не обязывал меня участвовать в ритуалах, слов молитвы я все одно – не знаю. Если я оскорбила ваши чувства – прошу прощения, вовсе этого не хотела. Надо отметить, что я не «зыркала», а с уважением наблюдала. Не имею привычки оскорблять чужие принципы. Что же касается выступления батюшки, то так, отвлекаясь, мой организм проще усваивает содержание сообщения (ложь, конечно, но не объяснять же фанатику-параноику, что это не его дело).
– Вы оскорбляете не мои чувства, вы погрязли в грехах. Да еще и спокойно признаетесь, что не знакомы со священными молитвами! Тем самым потакая замыслам дьявола!
– Уважаемый Владимир! Я не потакаю и не способствую. У нас с вами несколько разные системы отсчета. Вы – человек церковный, истинно верующий, истово соблюдающий все каноны. А я вообще некрещеная, поэтому слов молитвы и…
– Так ты еще и нехристь? Человек второго сорта! – перебил меня ревнитель Бога.
Сидевшая до этого молча с опущенными глазами, Ганна вдруг встрепенулась и перекрестилась. На какие-то мгновения от неслыханного хамства меня парализовала адреналиновая атака, но внутренне собравшись, я спокойно продолжила.
– То есть вы хотите сказать, что все люди, прошедшие ритуал крещения, автоматически причисляются к первому сорту, а все прочие – второсортны по определению?
– Во истину – так.
– Тогда скажите мне, уважаемый Владимир, какой человек более угоден Богу – крещеный, но нарушающий заповеди грешник или не прошедший крещения человек, живущий праведно?
– Сколько бы не грешил крещеный, он не станет смраднее доброй нехристи. Раз человек не идет к Богу, значит, на нем дьявольское клеймо, гореть ему в аду! Никакой хитростью темноту души не прикрыть.
– А вы значит, первосортный и незапятнанный одним фактом своего ношения крестика, знанием молитв уполномочены клеймить, сортировать и карать. Так надо понимать? – постепенно тон моей речи все больше набирал децибелов, – Вы считаете праведным и угодным придти к человеку в гости и оскорблять его в его же доме? А в заповедях вашего Бога доброта, милосердие и любовь к ближнему случайно не значатся? Это вы в своих скрижалях вычитали, что к вере можно привести через агрессию и оскорбления? Это молитвы подпитывают вам снобизм и самомнение? Да будь я хоть трижды пересортица не вам судить!
– Ниги! – крик Ганны догнал меня в коридоре, прорвавшись сквозь громко захлопнутую дверь.
Я не могла больше оставаться в номере с этим божьим рыцарем ни одной секунды. Гнев и слезы перекрыли мне дыхание. Коридоры, холлы, лестницы, фигуры постояльцев, двери, окна… Куда я бежала и зачем – не знаю. Но в движении было спасение. И тут ко мне вернулся слух, я остановилась, не оборачиваясь.
