— Понимаешь… — лавировал тот, — обстоятельства сильнее нас, дружище.
— Никаких объяснений, Петя, — безжалостно произнес я. — Просто скажи, что ты слаб в коленях и уснул в салате.
— В смысле? — прикинулся тот дурачком. — У меня разболелась голова…
Он часто так поступал, слишком часто, ссылаясь на головную боль.
— Кого интересует твоя голова?
— Вчера, говорят, опять стреляли, — нудно скрипел он.
Мне пришлось отвечать. Естественно, из моих слов выходило, что я ничего такого вчера не слышал, что ушел от «Авроры» как только стемнело. Потом я стал говорить о вдове и ребенке, что ребенок этот никогда не увидит отца.
— А тебе, Петя, лечиться надо, — закончил я, чувствуя, как по спине сверху вниз бежит холодок. И вдруг стало легче.
— Вот даже как? — произнес Обухов. В его голосе слышалась угроза. — Лечиться советуешь? А тебе самому не надо от какой-нибудь болезни?
— Давай не будем, — прервал я товарища. — Живи, наслаждайся. И помни, что были у тебя когда-то двое друзей — Козюлин с Мосягиным.
— Постой! — кричал он вдогонку. — Давай поговорим, не отключайся!
Однако я безжалостно вдавил кнопку отбоя, потом отключил звонок и стал бродить по квартире, совершенно не соображая, поскольку в этот день мне предстояло важное мероприятие — защита дипломной работы, которая называлась не иначе как «косвенный умысел субъекта преступления при посягательстве на жизнь и здоровье потерпевшего».
Наконец я собрался и вышел из квартиры. Разговор с Петькой Обуховым не выходил из головы. Откуда о стрельбе узнал Обухов? Услышав стрельбу, он мог выйти наружу, однако в действительности он продолжал обнимать столик. С чего бы эта осведомленность?
Прибыв в альма-матер, я поднялся лифтом на восьмой этаж и помчался к аудитории. Потом, не раздумывая, вошел внутрь, доложил о себе почтенной комиссии, после чего стал бормотать с пятого на десятое, упоминая свой негативный кавказский опыт. При этом едва не проговорился о вчерашнем инциденте. В конце я сделал однозначный вывод о том, что преступление признается совершенным с косвенным умыслом, если лицо осознавало общественную опасность своих действий или бездействия, предвидело возможность наступления общественно опасных последствий, и не желало, но сознательно допускало эти последствия либо относилось к ним безразлично. Сказав об этом, я вдруг понял, что за вчерашний поступок целиком подпадаю под действие этого положения. Если исключить мотив необходимой обороны, меня ожидал длительный срок. В любом случае мне грозило наказание за хранение огнестрельного оружия.
Полистав мою дипломную работу и задав несколько малозначительных вопросов, комиссия отпустила меня с миром. Так я стал дипломированным юристом. На вечер следующего дня было назначено торжественное вручение дипломов с последующим коллективным походом в ресторан «Советский».
После защиты я отправился к дяде, то есть на свою бывшую работу. Дядя достал из сейфа бутылку коньяка, пару тонких стаканов и лимон. Потом подумал, встал, подошел к холодильнику и вынул оттуда палочку тонкой колбаски, бутылку водки и плитку шоколада.
Мы выпили за успех мой учебы, которая была теперь уже в прошлом. В прошлом остались курсовые работы, зачеты и экзамены. Всё в прошлом. Дядя беспрестанно улыбался. Снова наливал, заранее морща лицо, подносил к губам дозу спиртного, выпивал и крякал, снова морщась.
— Мне б твои годы — я бы сейчас развернулся, — говорил дядя. — Я бы сейчас точно офицером стал. А что? Служи… Ни о чем не думай… Не то что на этой вот работе, где зависишь практически ото всех.
— Я не думал надевать погоны.
— Знаю. Но я тебе скажу, что плохого в этом ничего нет, — дядя ткнул пальцем в потолок. — Надо вначале там поработать, а потом в адвокаты. Кроме того, надо думать о семейной жизни, потому что, — он поднял брови, отчего на лбу собрались морщины, — без семьи человек для меня непонятен.
У меня вытянулось лицо.
— Сам подумай, — дядя по привычке стал загибать пальцы, — жены нет, детей нет — можно такому доверить? Вот и подумай. Я бы такому не доверил, потому что мне подобный человек подозрителен: живет для себя одного!
Дядя был прав: человек, не оставивший после себя потомство, выглядит ущербно — особенно тот, кто имел к этому все предпосылки.
— Но ты же, по-моему, в курсе, — встрепенулся я. — Могу напомнить, что Люська для меня — человек особый…
— Знаю! Но не советую! — тихо и твердо произнес дядя. — У Люськи был выбор. И этот выбор оказался не в твою пользу…
— Допустим…
— Она выбрала Мишку, а могла выбрать тебя… К тому же… — Палец у дяди щелкал по столу. — Не надо строить иллюзий, что, став вдовой, она кинется тебе в объятия. Неужели ты до сих пор ничего не понял?
Дядю слегка развезло. Обычно он держал взаперти собственные эмоции, но теперь его понесло. В течение получаса он высказал все, что думает о женщинах, подобных Люське — с образованием, смазливых и при погонах. Это была его собственная правда, против которой мои доводы оказались бессильными.
