— Ты не знаешь жизни, — бормотал дядя. — Твой мнимый долг перед погибшим товарищем заведет тебя в дебри. Помяни мое слово… Из этих дебрей не будет выхода…
— Как ты можешь говорить о человеке! Ты же ее не знаешь! — воскликнул я, чувствуя, как накаляется атмосфера.
— А так и могу, что если говорить о долге, то надо сначала помнить, что ни одной Людмилой мир держится…
Это был очевидный прессинг. Не выдержав, я вскочил из-за стола и стал нарезать круги по кабинету.
Дядя тихонько бормотал, корявыми пальцами ощипывая колбасный кругляш.
— У него же сестра, у Мишки, осталась, — говорил он, — вот о ком бы подумать надо.
— Она же сопля зеленая.
— Хэх! Зеленая! Ты когда ее последний раз видел?!
— Не помню.
— Вот именно, а вчера! С матерью твоей ко мне приезжали. На работу просились — у нее же диплом теперь.
— А при чем здесь моя мать?
— При том, что у нее тоже вроде как долг, — продолжал дядя. — Долг перед матерью погибшего друга. Притом что твоей матери тоже хочется — внука или внучку…
— Совершенно с вами я не согласен, — проговорил я.
За моей спиной всё это время плели сети, собираясь, возможно, женить. И кто?! Родной дядя и собственная мамаша. Они решили, что для меня это будет подходящим вариантом. Но эти господа не учли главное. Они позабыли про любовь. Вероятно, сестренка у Мишки Козюлина теперь-то уж точно подросла. Но какая-то она для меня по-прежнему не такая. Недоросль. Костлявая сущность о двух косах. С бантиками…
— Так вот, — подсказывал дядя, — я и говорю, что идти тебе на тот вечер выпускной одному никак нельзя. Ты только согласие дай, а уж она-то сама приедет — дорогу знает…
— Ещё бы не знать ей! Она же, пока я служил, — я чиркнул себе пальцем по горлу, — вот где сидела у меня. Письмами одними замучила.
— Знаю.
— Писала, как ей математика надоела в седьмом классе.
— Двадцатый год ей идет, между прочим, — напомнил дядя, пряча улыбку между кривых губ. — Колледж закончила только что.
Дядя поднял рюмку. Дождался, когда я подниму свою, и поднес к моей.
— Ты все же подумай над моими словами, крестничек, — добавил он. — Плохого тебе никто не советует. Или хочешь один по жизни? Как сорока на колу…
Я не знал, что ответить, и потому промолчал.
— Тогда я позвоню, — объявил дядя, — а ты уж будь добр — встреть человека у входа в ресторан. А Люське Козюлиной помогут другие. Без тебя там обойдутся.
Дядин взгляд по привычке скакнул за окна — туда, где привычно паслись у него голуби вперемешку с воронами. Доказывать, что оба они, и дядя и его сестренка, сильно ошибаются, было выше всяких сил. Пусть себе думают, потому что старикам трудно судить о нас, молодых, потому что с мозгами у стариков не того — клинит у них в процессорах.
— И ты решил ее взять к себе на работу? — спросил я.
Дядя не спешил отвечать. Лишь округлил губы, собираясь что-то сказать.
— Кем? — снова спросил я.
— Бухгалтером! — бухнул дядя, отворачиваясь от окна. — Введу новую должность — и пусть работает. Я уже обещал Вере Ивановне…
— Сюда же ехать надо полдня, — напомнил я.
Лицо у дяди расплылось в улыбке, и я понял, что для этого человека не существует в жизни преград, через которые тот не смог бы перешагнуть.
— Она пока поживет у вас, — произнес он. — Мать у нее уже в курсе и согласна — у вас же три комнаты! Куда вам эти хоромы, не пойму я никак?!
Слова дяди Васи Безменова окончательно меня доконали. Родня давно и всерьез занималась моей судьбой.
Битый час я торчал перед входом в ресторан «Советский», чувствуя себя пешкой в чужой игре. Так и бывает, что идешь себе дорогой, ничего не подозревая, и тут хлоп тебя кирпичом по голове или еще чем-нибудь. И все потому, что кому-то приспичило. Хитромудрый дядя! И сестренка ему под стать. Анна Степановна! Даром что мать, а все туда же! Пусть они занимались бы собственной жизнью, чем лезть в чужую судьбу! Но нет! Им покоя не дает чужая холостяцкая жизнь.
Ресторан был снят под выпускной вечер, так что посторонних никого вокруг не было. Мимо проходили знакомые студенты-выпускники, но я не обращал на них никакого внимания — в том числе на одногрупников, поскольку боялся пропустить ту, которая, кажись, запала на меня в полный рост. Однако той все не было. И стало казаться, что все это дядин бред. Ничего и никого. Бред сивой кобылы, поскольку мы давно должны были сидеть за столиком на двоих.
Я стоял до тех пор, пока вдруг не почувствовал, что на меня в упор смотрит какая-то дама — с теми несколькими пятнышками на лице, что сводят с ума некоторых лиц противоположного пола: у дамы были веснушки.
Боже, встречаются в жизни экземпляры, которые не подозревают о своих достоинствах. И у этих достоинств, возможно, имеются собственники…
Я отвернулся к перекрестку, надеясь увидеть ту, что так и не пришла, и тут услышал:
— Здравствуй, Коля!
Милостивый господь! Я не ошибся: дама обращалась ко мне по имени.
— Совсем позабыл? — спросила она, в удивлении тряся головой.
От бывших кос не осталось и следа — теперь это были сплошные темно-русые волны с каштановым оттенком. И сама она напоминала теперь из себя гибкую пружину, готовую выстрелить.
— Надежда?!
