Я вхожу в здание УВД, миную отдел кадров с многочисленными кабинетами, дежурную часть, поворачиваю направо, дохожу до милицейского поста в блестящей никелем и стеклом будке, показываю удостоверение и с удовольствием выхожу наружу. Нет одежды на складе и не надо — лишь бы пятнистая дембельская мне подошла. Ведь прошло пять лет, как последний раз я ее примерял…
Добравшись до Верхней Террасы, я с трудом сдержал себя, чтобы не отправиться в районное управление — представиться руководству и, возможно, увидеть бесстыжую Петькину рожу. Можно посидеть, поговорить на трезвую голову, однако вряд ли это удастся, потому что слишком часто закладывает за воротник мой дружочек. Кашне. Недорогое пальтецо. Куда все подевалось?! Остался один нос, похожий на рубильник. Где эти умные, насмешливые глаза?! Ведь дружба, прости господи, должна быть глуповата, а тут какой-то непонятный расчет на вечно хмельную голову.
На остановке возле дома выхожу, оглядываюсь по сторонам. Киоск. Все тот же, высокий, с прозрачной дверью, стоит рядом с ним холодильник. Здесь торгуют теперь всем подряд. Особенно по ночам. На скамейке сидит парень в окружении хохочущих девиц — у каждой брюки и голый живот. Девы сосут пиво по очереди из двухлитровых бутылей. Парень тоже сосет и выглядит одиноким. Никому дела нет до киоска и до девиц. Все идет словно бы по сценарию.
— Где же ты ночью был? — спрашивает мать, когда я вхожу домой. — Тебя не было, и я решила, что тебя забрали в милицию. Или в вытрезвитель.
— Выпускной вечер, — напомнил я. — Встретил Надю. Проводил до дома и заночевал там…
— У них?! — удивилась мать. Но я заметил, как по лицу у нее скользнула улыбка.
Прохожу на кухню, заглядываю в холодильник. Но мать меня обгоняет:
— Садись. Только что щи сварила.
Сглатываю слюну. Щи — моя любимая еда в обеденное время.
— Чем тебя там кормили? — интересуется мать.
С пятого на десятое пересказываю любопытной родительнице историю вчерашнего дня. Потом перехожу на сегодняшний. А после обеда вынимаю из шкафа дембельский прикид и спарываю всё, что не имеет отношения к форменной одежде — нелепый аксельбант, плетенный из белых синтетических ниток, самодельные нашивки. Теперь это выглядит как выпендреж. Из знаков различия осталась лишь скромная стандартная нашивка на рукаве, свидетельствующая о принадлежности к МВД, эмблемы на лацканах куртки и лычки старшего сержанта на погонах. Брюки и куртка оказались мне впору. Ботинки тоже мне не давили. Они даже не ссохлись за все это время. Кроме того, нас увольняли поздней осенью, поэтому со службы мы вернулись в приличных теплых бушлатах. Вся форма была новой, включая краповый берет, так что через час из трюмо в прихожей придирчиво на меня смотрел военный лет двадцати пяти. Таким образом вопрос с формой был решен.
— У них же другая форма, — бормотала в удивлении мать. — У них же серая…
— Иногда требуется такая, когда едешь в командировку.
— Куда? — не поняла та. — Ты едешь в командировку? Так сразу?
Врать и оправдываться было бессмысленно. Пришлось сказать, что никто и не ждал, что так обернется, и что поздно махать руками.
Мать ударилась в слезы.
— Как же ты мог! — От ее голоса дребезжали стекла в оконных рамах. — Ты ведь уже отслужил! Отдал свой долг государству и теперь снова лезешь туда! Разве тебя заставляют? Позвони и скажи, что я не велю…
Она не знала, о чем говорит. Я молчал, надеясь, что материнская истерика пройдет. Потом подошел, обнял мать за сухие плечи и поцеловал в голову.
— Все будет хорошо, мама. Так надо.
— Я хочу, чтобы Надя жила у нас, — неожиданно сказала та. — Ей далеко ездить на Север.
— Пусть живет, если хочет, — ответил я. — Тем более что меня не будет шесть месяцев.
Мать вновь заплакала.
— Подумать только — шесть месяцев… Но это же целых полгода!
Я ругал себя за свой долгий язык, но мыслями был уже далеко от здешних мест. Признаться, хотелось уехать и все забыть — звонки, уговоры, стрельбу возле школы и наезд у «Авроры».
— Что мне тебе положить? — бормотала мне в грудь мама. — Колбаски, огурчиков с помидоркой… Но все это ведь ненадолго. Испортится. Надо консервов — тушенки, крупы. Луку мешочек, чтобы не бегать потом по базарам. Всё надо брать с собой, чтобы не быть зависимым…
Она соображала больше меня, мая матушка.
— На чем вас повезут? На автобусах? Много с собой не возьмешь, но я бы взяла вплоть до картофеля — об этом начальство должно подумать. Оно не должно сидеть сложа руки.
— Думаю, там знают, что надо делать. Завтра строевой смотр.
— Уже завтра?
Мать отпрянула, метнулась на кухню к холодильнику, и в этот момент прозвенел мой мобильник.
— Согласно нашей договоренности, — гнусавил вчерашний голос, — твоя подружка уже в наших в руках. И теперь только от тебя зависит, увидишь ли ты свою Люську живой.
— Кого?! — содрогнулся я. И сразу перед глазами возник образ женщины — усталой, несчастной и милой.
Однако я справился с минутной слабостью и зашипел в трубку:
— Ты ошибся. Она не моя подружка.
